Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Клином?

– Деда так делал.

– Ну, брат, ученого учить – только портить.

Отцов пень действительно был велик. Минька добрую сугробину с него свалил и увидел щепки почерневшие, залез на него и расставил широко ноги. С этой вот стороны отец, наверное, стоял, так же вот, как и Минька сейчас, ноги расставлял, и топор, может, тот же у него был, с которым Минька теперь ездил, и звон тот же, и гимнастерку, и улыбку, которую видел на фотографии отца, Минька пририсовал – и ожил отец в воображении. Минька зарадовался, запрыгал на пне.

– Вот это тятя так тятя! Мо-ло-дец!

– Иван-то бы Ефимович да не был молодец! – поддержал его Спиридон.

– Будто живой, будто тут он!

– Это, брат, хорошо. Этого и надо было.

На время исчезла с Минькиного сердца надсада, которая держала в тисках его эти дни. Он будто бы стал таким же, как и все мальчишки. Когда же Минька дал сена коню и лег спать, к нему прилетели и теснили горло короткие миги счастья. Минька открывал рот и ширил глаза, поднимал голову, словно хотел лучше увидеть и услышать их. Вот перед глазами явился Спиридон, подмигнул ему и вроде лег рядом, сказав, что и Миньке спать надо. Минька руку на него закинул, и тяжелая рука Спиридона легла на нее и погладила. И Минька уснул, мягко распустив губы.

Тетка Настя пришла под вечер девятого дня. Поставила на стол поллитру и вынула из столешницы стаканы. Лицо тетки было красным от мороза, обветренным солнцем. В какую пору ни погляди на тетку, она всегда сердится. Губы у нее синие, словно тетка только что ела чернику. Чем больше выпьет тетка, тем сердитее становится. Ловчее ее ругаться в деревне нет никого. Драться тетка Настя тоже ловкая и хорошо усвоила драку по-мужски, с матерщиной, с палками. Мясистые темные кулаки она выставляет как бы напоказ. Кость ли она за столом обгладывает, подпирает ли тяжелый подбородок – прежде увидишь ее руки, похожие на чугунные ступни.

– И зачем ты эту холеру притащила? – заворчала бабка Ольга.

– А как же? – подняла тетка маленькие зажиревшие глазки. – Тяте девять ден. Не помянешь – сниться будет. Вас не заставлю, сама выпью.

– Приходила бы со Спиридоном.

– А когда он со мной ходил? У него своя компания. Приезжие да начальство. Вместе-то еще и подеремся, а ему стыдно с синяками ходить. Власть.

Ребятишки и бабка боятся тетки. На дедовых похоронах тетка, красная от вина и гнева, орала во все горло о деньгах, скопленных стариками и где-то припрятанных. Денег не было, теткина жадность их придумала, с чем же пришла она сегодня? Тетка стакан выпила, поела подсушенную картошку и начала:

– Я о бане поговорить хочу. Зачем вам эта баня? Помыться, так и к нам придете. И дров и воды не спрошу с вас. Гнить только попусту она будет. Я бы из черной белую сделала. Светло, жарко, чисто – мойся на здоровье.

– На баню не зырься, Настя, – сказала бабка и отвернулась к окну.

– Тебе-то и помолчать бы, – возвысила голос тетка, – ты тут короткая жительница. Скоро ко мне попросишься. Шла бы уж сразу, а их в детдом. Отправляют, так хватались бы. Еще ломаются. Х-хозяева!

– Помолчи-ка и ты, – тихо, но твердо перебила ее бабка. – От их никуда не пойду. Умру с емя. Это оставить сирот и уйти! Как же сердце-то на это повернется? Я их с пеленок поднимаю. Они мои единокровные.

– Жалей, жалей. Они первые тебя из дому вытурят.

– А пусть, пусть. Туда мне и дорога. А ты на какие муки переманиваешь? У тебя их трое. Не сядут оне на мои руки? Сядут – вот я и нянька и наймушка. Я никто при двух-то хозяевах. А тут как-никак старшая.

– Старший-то, вон тот звереныш, – кивнула тетка на Миньку. – Вон как он коня-то отобрал. Мал, да удал. Трахнуть бы его тогда, и полетел бы шаром. Пожалела – сирота. На первый раз пожалела. «Слыхано ли, по деревне говорят: Минька коня не дал!» Ишь, какой настырный!

Минька у железной печки грел ноги, исподлобья взглядывал на тетку.

– Ишь, какой колючий. Червяк, а туда же, в хозяева.

– Пусть, пусть научается, – сказала бабка. – Я шибко рада, что парнишка сурьезный

– Этот сурьезный по горбу-то и накостыляет.

– Гав! Гав! Гав! – неожиданно передразнил тетку Минька.

– Это ты кого передразниваешь? Тетку родную? Отцову сестру? Я к ним на девять ден, а они вон как! В детдом, в детдом вас, хулиганов. А баню – не отберу, так высужу. Тятя покойный – и мой отец. Вы-то всего мнуки, а я дочь, и мне пай есть. Дом не прошу – баню отдавайте.

– Дом уж лучше, дом возьми, – язвила бабка, – детишек в детдом, а домишко себе, а там и всю постройку. Не об этом думаешь?

Теткино лицо, рассеченное морщинами, налилось кровью. Она вскочила со скамьи, с кулаками подлетела к Миньке. Парнишка не колыхнулся, лишь руками перехватил коленки и лицо в них положил.

– Тронь-ка его. Я тебе шары-то повыцарапаю. Я в те шарахну чугунком кипяченым. Не тронь сиротства их. Ты беды такой не ведала. Баню, злыдня, увидела. Мало ей лесу кругом. С вашими силами ее в два дня сделать можно, лезет на готовенькое-то. А коня – даст Минька – бери, не даст – иди с богом. Самим надо. Ты колхозница, иди в контору, любого дадут коня. Да и мужик вон кто. Тут и просить не надо, хоп за узду – и поехала. Не надо так, Настя, не надо, допей и уходи.

Настя налила стакан и выплеснула в широкий рот.

– Мне тятя единый не только баню обещал. Он и швейную машину, и валенки новые обещал, и телку от Красули, если хотите знать.

– Тебе бы сказки сочинять, Настя, – сказала на то бабка.

– Так вот. Если надумаете в детдом, все это не сдавайте в колхоз, а передайте законно мне, а пока что пользуйтесь.

– Спасибочки тебе за милость.

– Тебе и Гнедка, поди, отдать? – не торопясь, чтобы не задохнуться в гневе, спросил Минька.

– Я и так запрягать буду – уж тебя-то на этот раз не испугаюсь.

– Не испугаешься?

– Эко глазами-то пугает! Эко спину-то выгнул, как кот! Испугал ведь! Вишь, как я покраснела, вишь, ноги-то затряслись.

– Ты меня выведешь из терпения, тетка Настя, – как можно басовитее сказал Минька, поднялся от печки и направился в сени. Там звякнуло поволоченное по полу железо, и тетка выскочила следом, едва не сбив в