Вехоть - Хьюго Борх

Для матери я все же решилась сделать одну аудиозапись.

Друзья мне дали прибор с ручкой и пластиковым локатором, таким, как большая тарелка. Это был микрофон направленного действия, назывался что-то типа «Супер Ухо» или «Супер Эхо». На нем можно и прослушать голоса на очень низких частотах, так их не услышишь.

Бабка по ночам, как в тот раз больше не заявлялась. Но каждую ночь я стала включать этот прибор. И за шумом и скрипами голос появился. Его нельзя было не узнать. Человек был напуган и шептал свои страхи, еще стонал и кашлял. Расшифровать слова было невозможно, но был очевиден уровень беспокойства того человека. Он пытался от кого-то спастись, и отчаянно выкрикивал какие-то слова.

Включила запись матери. У нее волосы на голове зашевелились. Она сказала, что есть одна дата – сорок дней со дня смерти ее тетки.

– А она была когда-нибудь у нас?

– Нет, что ты! Избави Бог!

– Ты стала верующей? – мама никогда не ходила в церковь, я не поверила своим ушам.

– При чем здесь это? Просто я сама ее боялась.

Здесь я хлопнула ладошкой по столу и про себя: «Мамочка! Хорошо, я тебе не показала, что за хрень на внутренней стороне дверцы шкафа, а там написано: «Я приду за вами».

Никогда ей не покажу. У меня подруга – такая шутница, мама подумает на нее.

А пока она призналась, что не хотела меня пугать, она тоже что-то слышала и видела. А еще ей казалось, что тетка в гробу двигала пальцами.

Мы решили по-доброму попросить духа уйти.

Начали разговаривать с ним. Конечно, молиться за него, сказать мы не могли. Следовало убедить его, что его ждут в другом мире и что там он будет в безопасности. Смешно выглядело днем. Но ночами мы не смеялись.

Сделали генеральную уборку. Выкинули старье всякое. Одежду старую отнесли в храм, целых два мешка. Очищали дом, как могли. Зажигали белые свечи. Жгли благовония с лавандой. Брали пучок шалфея и ходили по всем углам, вращая пучок по часовой стрелке. Дыма напустили, что закашлялись. Неделю запах стоял. Пришлось дезодорантами еще освежать.

Мама почему-то отказывалась от священника, чтобы он освятил помещение.

Я договорилась без нее. Позвала батюшку пока она была на работе.

Он пришел. Такой ответственный, неопределенного возраста. Молитвы читал, кадилом махал, святой водой окроплял. А уходил, позвал меня на лестничную площадку и сказал, что в доме есть что-то потустороннее. Надо поискать, может предмет какой завалялся. Для меня эта новость, как обухом по голове.

Открыла шкаф, а там запах дыма, но не такой как был от шалфея… Залезла в мамины вещи, и нашла аккуратно сложенное старое широкое белое платье с окантовкой в кружевах, как я видела ночью на ведьме. Я глазам своим не поверила. Взялась щупать ткань. Рядом, на клочке старой газеты, сложенном вдвое, корявым почерком было написано: «Не приводи дух во гнев».

2. Ночь. Ведьма стоит в конце тротуара

В тот вечер я сильно задержалась, – кафе, новая работа.

Подруга позвала к себе, и я, чтобы не висеть на шее у матери, рванула в маленький городок, недалеко от приграничной зоны с Латвией, и устроилась официанткой, – только на лето, но к коллективу новому надо притираться, не все просто во взаимоотношениях. Иногда они перегибают палку, когда просят приходить раньше, а уходить позже.

В тот вечер последние посетители задержались, а время было за полночь. Пришлось одной возвращаться домой по темным переулкам. Плюс был только в том, что бармен Сергей снабдил меня продуктами, и мой рюкзачок потяжелел килограммов на 5–6.

От набегавшего ветерка было прохладно. Ведь я была в джинсах и футболке.

Улица была завораживающе пустынна. Сначала мне показалось: ничего страшного, кругом фонари; но почему тогда меня охватило какое-то оцепенение. Вроде бы в кроссовках, под тенью кленов и каштанов можно вполне пройти незаметной.

Пустота пугала. Но всего-то два квартала, и там между двумя высотками во двор, к пятому подъезду, квартире 50. Блин, помню читала, у Булгакова была «нехорошая квартира» тоже № 50. Но с моей малометражкой все в порядке.

Безлюдная аллея низких клёнов действительно была похожа на тёмный коридор с проблесками желтого света одиночек фонарей. На каждом клене будто сидело существо.

В какой-то момент, в одном таком проблеске я различила силуэт человека, – колени сразу ослабели, – сократила шаг.

Человек стоял не у дороги, а прямо посреди тротуара. И не похоже, что пьяный. И что-то в нем было такое неестественное: да, он будто низко опустил голову.

«Говорил же Сергей: возьми такси, в аллее часто видят призраков, вот и в прошлую субботу, в день, когда была годовщина зверского убийства двух девушек, ночью люди видели как будто двух девушек в белых простынях», – я сжала губы, сожалея, что не послушала совет.

«Только бы не маньяк! Здесь лежать растерзанной в клочья, с ножом, торчащим из влагалища – не фонтан! Ведь был же сон. А я дура, не задумалась».

Я припомнила, что во сне видела ту же картину, что сейчас развернулась. И еще свечение такое странное, как с того света светят.

Я, как лосиха, рванула на противоположную сторону дороги. И там было то же самое.

Может мираж. Ведь может быть мираж, когда отпахала с утра до ночи в этом дурацком кафе.

Я подошла ближе… Это явно был силуэт старухи.

Сразу узнала ее. На прошлой неделе зашла в подъезд, – поднялась в лифте, вышла на своем этаже, – стояла старуха явно не местная, и сильно похожая на бабку Авению, что мать ездила хоронить.

Старуха, упираясь дрожащими руками, молча вошла в кабину. На полах ее одежд я успела рассмотреть изображения лягушек. Лифт закрылся, но никуда не поехал. Я подумала: может плохо человеку стало или что-то еще. Нажала кнопку – лифт не открылся. Пошла на этаж ниже, вызвала туда. Лифт приехал, дверь открылась, а в кабине никого не было! Поднялась наверх – старушки нигде не оказалось. Стало ясно: это была встреча с призраком.

Я быстро вернулась мыслями на тротуар, на котором стою и вижу старуху, развернулась идти обратно… Но там было еще страшнее. Там стояла тоже бабка какая-то под слабым освещением. Все же я, хоть и худая, и невысокая, но чувствую силы, чтобы убежать, если что, у меня есть подготовка. И я решила продолжить путь, – убеждая себя: «мне все просто показалось».

Но старуха – худая, сгорбленная,