Вехоть - Хьюго Борх

Я выскочила на дорогу. Мимо пролетела машина. Я едва успела отскочить. И опять воцарилась тишина. Тишина обволакивала все пространство дороги, тротуара и… газонов, за которыми в темноте спали дома.

Пошла по дороге, благо, здесь старухи не было. Попробовала бежать. Не получилось. Кто-то шел сзади. Оглянулась. Выдохнула. Никого.

«Ну, сдвинулась бабка, с кем не бывает».

Я ускорила шаг. Только бы старуха не окликнула меня, а то я за себя не отвечаю. Не бросишь же ее посреди ночи на улице. А на улице не было никого, ни души, и… естественно, тишина.

Я уже приближалась к тому месту, где стояла старушенция, решив её обойти.

На ближайшем повороте пришлось свернуть на тротуар, чтобы перейти на перпендикулярную улицу.

«Только бы успеть проскочить».

Меня кто-то схватил за плечо. Встала, как вкопанная. Оглянуться? Нет!

Лопочу:

– Нет, нет, нет, нет…

Зажмурилась, обеими ладонями закрыла лицо, и стала опускаться на асфальт. Ледяные пальцы вцепились в меня в районе предплечья. Я отвела руки от лица. Безобразное лицо старухи возникло передо мной. С этим наростом на носу. Глаза закрыты и веки будто изнутри втянуло в глазницы.

Смотрю. Не дергаюсь. Смотреть на это не так страшно, как мерзко. Теперь костлявые руки старухи вцепились мне в плечи и через футболку ощущался холод от старческих рук. Я вся передёрнулась и мурашки побежали по телу.

– Кур-ляндская Анастасия! – проскрипел голос старухи.

– Что? – я уже сидела на коленях, оцепенев перед старухой. Была надежда, что бабка утихомирится, и на мою голову ничего не свалится.

Ответа не последовало. Но последовал один небольшой эпизод из детства. Еще в классе третьем я заболела пневмонией и впервые попала в больницу без мамы. Ночью приходила женщина в длинном черном платье. Еще три девочки в палате спали. Она обошла каждую, и над каждой склонилась, шепча заклинания. Я смотрела во все глаза и не могла закричать. Странная ночная гостья один раз обернулась, у нее были растрепаны волосы и совсем не было глаз. И одежда у нее была странной: как у монашки.

Потом эта ночная пришелица выглядывала из-за угла коридора, когда я пошла в туалет. Коридор был длинный, я шла и чувствовала взгляд на спине, оглянулась, – из-за угла высовывалась половина головы в черном платке.

Обратно я кралась в палату в мокрых трусах. Голова старухи будто торчала отовсюду, но я понимала, что это мне мерещится. Она ждала моего возвращения на краешке моей кровати. Я прижалась к стене и стала кричать на нее. Старуха заворчала. Из ее уст я тогда впервые услышала слово «Вехоть». Она его повторяла без перерыва, пока водила рукой по моему одеялу. Я не знала его смысла, и не знала, с кем она разговаривает.

Одна девочка проснулась и молча уставилась на старуху. Она ее видела. Я ждала дежурную медсестру, но никто в палату не вошел. Я расплакалась, пытаясь сквозь слезы ее выгнать вон. Старуха сползла на пол, как ящерица выгнула спину, и быстро юркнула по полу из палаты в коридор. И мне показалось, у нее было шесть конечностей, будто в палате был таракан размером с человека.

Спросила утром дежурную медсестру, которая еще не успела смениться, та сказала, что ночью никого не было. Да и вообще по ночам больных навещать запрещено, – со знанием дела добавила медсестра.

…Я оторопела перед этой старухой на асфальте, я была уверена, что передо мной та самая пришелица, что бродила по детской больнице.

– Вехоть, вехоть, вехоть, – прохрипела бабка, и добавила бурчащим голосом: – За тобой пришла.

И я узнала ее. Как не узнать умершую недавно бабку, видом своим похожую на помещицу Авению на портрете в старинном деревянном окладе шириной с ладонь, который был по непонятной причине спрятан в деревенском чулане, и висел над сундуками, сломанными стульями, старыми коврами и ящиками с барахлом. Мы были маленькими и забирались туда, когда играли в прятки, но никто долго сидеть не выдерживал, – дети выскакивали, как ужаленные, из чулана и рассказывали друг другу байки, что женщина на портрете зашевелилась и прошептала на ухо: «Не узнаешь Авению».

А на портрете стояла действительно грозная помещица, в полный рост, с охотничьим псом и злым, уничтожающим взглядом. Авения жила в 19 веке, в поместье под городом Гольдинген, теперь Кульдига, на западе Латвии. Говорили, была у нее страсть к охоте. По завещанию помещица была похоронена на кладбище ее любимых собак – охотничьих борзых. Несмотря на семейную тайну, передавалась из поколения в поколение еще одно слово про нее – ведьмовство. Немало крестьянских душ она загубила своими наказаниями, что там говорить.

– Я Настя, – проговорила я чуть слышно.

– Не узнаешь Авению, не узнаешь Авению, не узнаешь…, – хрипела бабка. И этот хрип раздавался то над головой, то где-то за деревьями.

Я почувствовала, как горячие струйки побежали у меня по ногам под джинсами. Застыла, как статуя, пока жидкость не вышла из меня.

Попыталась смотреть сквозь пальцы, да лучше бы не смотрела. Старуху скривило в сторону, но она не потеряла равновесия, а уперлась руками в землю и засеменила, как высокая худая собака, на четырех лапах.

– Наказание людям. Наводнение смыло мост. Трупы плывут по реке. Сгорели дома. Разрушена фабрика иголок. Разрушена кожевенная фабрика. Разрушена шерстопрядильная фабрика. Разрушена водяная мельница на водопаде. От герцогского замка осталась одна стена. Они снесли сторожку палача.

Эти сведения старуха выдала будто не своим голосом, а глухим мужским голосом.

– Куда Вас проводить? – спохватилась я.

– Отведи меня в дом, – приказала старуха тем же грубым голосом, который раздался где-то за моей спиной.

– Куда? – я не могла разобраться, о каком доме идет речь.

И вот уже я шла сама по тропинке, и шла лишь потому, что ноги несли меня в одном направлении. Повернуть не давала какая-то сила притяжения: которая тащила меня вперед. Следовало дойти до конца тёмного переулка под каштанами и кленами, к воротам старинного католического кладбища, куда когда-то заворачивали траурные процессии, на которое мы с девчонками забегами – пугали друг друга в детстве. Это случилось одним летом, мама прислала меня сюда к каким-то дальним родственникам.

В ушах раз за разом звучал утробный стон старухи, теперь я разобрала ее слова: «Возьми вехоть. Поможешь мне умереть». Голос пролетел холодком по спине и давил внизу живота. Мокрые джинсы сильно натирали ляжки.

Я входила в старые ворота кладбища. Кладбище