Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

Уже на выходе из лазарета меня перехватил Осеев.

— Ваше сиятельство. А с пулемётами что?

Я остановился, задумался.

«Максим» стоял на вышке, «Льюис» — вообще на крыше конторы. Их видел каждый, кто въезжал в эти ворота: Дин Сян, Соломон, приказчики, извозчики. И китайский поручик сегодня прекрасно мог рассмотреть хотя бы тот, что у караульных.

Варианта два и оба с последствиями. Спрятать — значит признать, что прятать было что. Оставить — значит подарить комиссии готовую статью.

Однако соображение тут простое, в прошлой жизни оно меня выручало не раз. Видеть и зафиксировать — разные вещи. Китаец-поручик приехал вручить бумаги, а не составлять опись чужого имущества. Даже если заикнется, что пулемет был, скажу, пусть голову лечит.

Нет предмета — нет статьи. Слова «а вчера мы у него что-то видели» к протоколу не подшиваются.

— Снимаем, — решил я. — Только не сейчас, при всех. Ночью. Разберёшь, смажешь, замотаешь в промасленную холстину и туда же, в левый рукав. Станки, коробки, ленты, диски — всё. Чтоб на вышках к утру ни гайки не осталось.

Осеев подумал секунду, кивнул. Потом почесал затылок и посмотрел куда-то мне за плечо, в дальний конец двора.

— Ваше сиятельство. А танк?

Я медленно повернулся.

Вдалеке маячил товарный вагон, над которым еще висел сизый дымок — Гастон полчаса как заглушил мотор.

— Мать твою, — сказал с чувством.

Про танк я забыл. Совершенно. Начисто. Как там говорят? Слона не заметил? Вот уж точно.

Причём это даже не смешно. Маузеры — статья. Золото — очень тяжёлая статья, но всё-таки статья. А танк — это уже не хранение краденого имущества. Это вооружённое формирование в полосе отчуждения. За такое не судят. За такое ставят к стенке в тот же день, во дворе, и потом сообщают в газете, что мятеж подавлен.

И что с этим делать?

В тоннель не запихнешь. Тут вообще без вариантов.

За ворота, к Сунгари, утопить в полынье? Во-первых, у Гастона сердце остановится от такого. У меня, кстати, тоже. Да и чисто физически, начнем перегонять, всю округу оповестим. К вечеру об этом будет знать весь Харбин, включая тех, кто сидит за поворотом и ждёт, когда князь Арсеньев начнёт вывозить компромат.

Разобрать? Двое суток работы, как минимум. А у нас в распоряжении от силы двадцать часов.

Закопать? Сейчас начало декабря. Земля такая, что весь инструмент обломаем. Убьёмся к чертям собачьим, а толку не будет.

— Ваше сиятельство, — осторожно позвал Алексей. — Может, башню хотя бы снимем? Без пушки оно вроде как не совсем военная машина.

— Ну да, — усмехнулся я, — Гусеничный трактор. Клёпаный. С броневым листом в полтора пальца. Ты сам-то много таких хозяйственных агрегатов видел на лесопилках?

Осеев виновато засопел.

— Иди пока, Алексей. С танком что-нибудь придумаю.

Инженер ушёл, а я ещё минут пять пялился на этот чертов вагон.

Ничего не придумывалось. Плюнул, решил взять паузу. Если в башке пусто, надо переждать. Идея непременно придет.

В итоге сначала отправился в баню, чтобы смыть «угольные последствия», затем в столовую. Физическая работа весьма взбодрила аппетит.

Ближе к двум часам, когда вернулся в контору, появился Селиванов. В руках он держал стопку амбарных книг, перевязанную бечёвкой.

Физиономия у Петра Ивановича была такая, будто он несёт на казнь собственного ребёнка.

— Ваше сиятельство. Книги.

— Что книги?

— Расходные. — Управляющий тяжело вздохнул. — Вы же сами велели записывать. Я и записывал. Всё как есть, статья за статьёй. «Полковнику Игнатову за арсенал — четыре тысячи иен». И ниже: «Ему же за пулемёты — четыре тысячи». Число, месяц, моей рукой.

Очень хорошо. Ящики мы перетаскали в тоннель, а моя собственная бухгалтерия всё это время преспокойно лежала в конторе на видном месте. И первое, что берёт в руки любой проверяющий, — это как раз книги. Не половицы простукивает, не уголь ворошит. Садится за стол и читает.

Значит, уносим.

— В тоннель, — сказал я. — Все. И старые, и текущие.

Селиванов моргнул.

— А если спросят? Хозяйство без учёта — это не хозяйство, а бардак.

— А если спросят, скажем, что вся отчётность лесопилки находится у Соломона Марковича Блауна, кредитора и компаньона предприятия. У него контора на Артиллерийской, вывеска, печать и двадцать лет репутации. Пусть едут туда и требуют книги у него.

Управляющий несколько секунд соображал. Потом на его физиономии медленно расплылась улыбка.

— А ведь и правда. Он же нам и медь оформлял, и купчую заверял.

— Именно. И заодно отправь к нему человека прямо сейчас. Пусть Соломон Маркович будет в курсе, что у него теперь есть наша бухгалтерия. Не думаю, что они к нему сунутся. Не рискнут. У старого еврея слишком могущественные друзья. Но предупредить надо. Пусть будет в курсе.

Пётр подхватил свою стопку и умчался.

А я подошёл к окну и снова уставился в сторону дальней части территории. Туда, где стоит вагон с танком.

Эта железная зараза по-прежнему сидела у меня в голове занозой. Вывезти нельзя, спрятать некуда, разобрать некогда. Замуровать штабелем горбыля? Разберут, если захотят. Комиссия придёт не вежливые поклоны бить, а искать оружие, и первое, куда полезет любой военный, — это как раз закрытый вагон в тупике. К тому же, вагон, который мы так-то угнали у японцев.

Значит, надо не прятать.

Надо сделать так, чтобы в этот вагон никто не полез добровольно.

И вот тут меня осенило.

Есть на свете вещи, которые не станет трогать ни один проверяющий в мире. Ни в тысяча девятьсот двадцатом году, ни в двухтысячном. Я это знаю точно, потому что в прошлой жизни у меня был партнёр, возивший через две границы контрабанду в цистернах ассенизационной машины. Пятнадцать лет возил. Ни один таможенник ни разу не открыл люк. Никто не хочет ковыряться в дерьме. Просто по-человечески не хочет.

Я подскочил к окну, открыл его, высунулся и заорал на весь двор:

— Пётр! Бегом ко мне!

Селиванов примчался через пять минут, запыхавшийся, со стопкой книг под мышкой.

— Слушай задачу, — с порога объявил ему. — Бросай книги, как Еремей вернется от батюшки, бери его и дуй в Затон, к молочникам. Мне нужен навоз. Коровий.

Управляющий несколько раз моргнул, сделал осторожный шажок вперед.

— Ваше сиятельство… навоз? — переспросил он с сомнением.

— Навоз, Пётр Иванович.