Золотая легенда. Святые жены - Иаков Ворагинский

подвижничества. Рассказ об Иустине служит для того, чтобы подчеркнуть особую роль женщины в христианской жизни: Григорий говорит, что как Богородица принесла спасение всему человечеству, так и Иустина послужила орудием спасения для Киприана.

В «Житии и страдании святой великомученицы Екатерины» Дмитрий Ростовский, который во многом следует «Золотой легенде», пишет: «Родственники и мать часто советовали Екатерине выйти замуж, чтобы царское наследие отца ее не перешло в руки кому-либо чужому, чрез что они лишились бы окончательно сего наследия. Но Екатерина, как мудрая девица, твердо решила в своем сердце сохранить во всю жизнь чистоту девства и крайне не хотела замужества. Когда же родные ее начали усиленно уговаривать Екатерину вступить в брак, она сказала им: „Если вы хотите, чтобы я вышла замуж, то найдите мне такого юношу, который обладал бы теми четырьмя дарованиями, которыми я, как вы знаете, превосхожу всех прочих девиц; и тогда я соглашусь избрать его в супруги; а выйти замуж за человека, который в чем-либо был бы хуже и ниже меня, я не желаю. Итак, поищите повсюду, не найдете ли такого юноши, который был бы подобен мне по знатности рода, по богатству, по красоте и по мудрости; всякий же юноша, не имеющий хотя одного из сих дарований, недостоин меня"».

Изначальное стремление к чистоте и совершенству, удерживающее героев «Золотой легенды» на высоте духовного подвига, несмотря ни на какие мучения, запечатлено в этой истории совершенно отчетливо, но непреодолимой обязательности обета безбрачия здесь еще нет. Однако культ Марии как непорочной Девы-девственницы, все сильней набиравший силу в Европе, взывал к совершенной непорочности здесь, уже на земле, и примеры святых целомудренных женщин, выходивших замуж и имевших детей, все больше отодвигались на второй план. Наиболее известные и поражавшие воображение западные подвижницы теперь не в переносном, а в прямом смысле начинали ощущать себя невестами Христа.

Вполне отчетливым свидетельством такого поворота европейского понимания женской святости может служить тот факт, что в отличие от Иакова Ворагинского, почитавшего Марфу безбрачной, Дмитрий Ростовский пишет о ней следующее: «Святая праведная Марфа родилась в городе Антиохии. Родители ее были благочестивые христиане. Они убеждали ее вступить в брак, но она, желая проводить девственную жизнь, не соглашалась на это; однако некое божественное видение в церкви Святого Предтечи заставило ее покориться родителям и выйти замуж. По Божественному дарованию, о котором она была предуведомлена (как о том подробно описывается в житии Симеона Дивногорца[3]) явлением святого Иоанна Предтечи, — Марфа зачала сына, святого Симеона. Проживши немного лет с мужем, она овдовела и со всяким тщанием воспитывала ребенка, строго следя за его воспитанием по повелению святого Предтечи. Марфа всегда молилась Богу за своего сына, дабы Он принял его, как некогда Самуила от пророчицы Анны, Себе на служение…».

Кроме того, в описаниях мистических переживаний многих западных подвижниц невозможно не заметить обостренной чувственности, часто напоминающей настоящие эротические переживания. Описываемое разгорячение плоти вполне сопоставимо с ощущениями персонажей любовных романов. Выдающийся русский медиевист Л. П. Карсавин в статье «Мистика и ее значение в религиозности средневековья» пишет: «Это органическая опасность мистики; на грани ее стоят и другие экстатики или философы, строящие системы на мистическом опыте. Эротизм еще более, может быть, присущ мистикам-женщинам, вздыхающим о небесном Женихе и стремящимся в чертог Его. Эротизм сливается с мистикой и в культе Девы».

В трактате «Noctes Petropolitanae»[4] (1921) Карсавин говорит об эротических переживаниях латинских подвижников и подвижниц еще более резко: «Чем-то очень земным проникнуты слова св. Терезы, когда говорит она о „красоте и белизне рук Иисуса Христа", о своем духовном с ним браке. „Невесты Христовы" „млеют от желания", „сладостно покоятся" с Ним. Они держат Его младенцем на груди своей; или Он, юноша прекрасный, наклоняется к ним и лобзает их жгучим лобзанием. „С уст Жениха испивают они млеко и мед", сжимают Его в объятьях своих. Перси иных, вопреки закону природы, начинают источать сладкое молоко». В связи с этим Карсавин совершенно справедливо задается вопросом: а не является ли все это простым соблазном, дьявольским прельщением — прелестью сосредоточения любви на Иисусе как на человеке? В этом он видит незаконные попытки преодолеть неотменяемые законы земного бытия. «Здесь в то, что должно быть вечным и Божьим, переносится все земное, — отмечает он, — мыслимое и нужное только на земле понимается как сверхземное, как само Божественное. Ярче всего такая эротическая мистика в католичестве <..>, острее она у женщин».

Впадение в прелесть — страшное испытание верующего, от этого всегда остерегали подвижники и Отцы Церкви. Такое земное отношение к Иисусу Христу перерождает любовь к Нему в «мистический блуд», переносимый и на любовь к Богу вообще, оскверняющий и непорочную Деву и Мать. Карсавин считает, что благодаря иезуитам, руководившим духовной жизнью Терезы Авильской, в католицизме пышно расцветает эротика мистической любви. Немалым доказательством тому служат и слова самой Терезы, которые приводит в своей книге «Святая Тереза Авильская» Дмитрий Мережковский. «Разумом должно обуздывать эти исступленные порывы, потому что в них может быть и чувственность… В этом (несказанно блаженном соединении души с Богом) и тело немного участвует. Нет, тело в этом много участвует…» А если участвует тело, значит, участвует и похоть человеческая. «Кто хочет бороться со своей плотию и победить ее своими силами, тот тщетно подвизается, ибо если Господь не разорил дома плотской похоти и не созиждет дома душевного, то всуе бдит и постится думающий разорить», — предупреждает Иоанн Лествичник (Слово 15,25).

Перешедший из православия в католичество Всеволод Рошко впоследствии сетовал в письме Александру Меню: «Католическое благочестие часто дышит буйным пламенем земной страсти. Молодая дева млеет перед изображением пламенеющего, терниями обвитого, копьем пронзенного сердца Иисуса. Святая Терезия в светлом видении видит прелестного мальчика с крыльями: он золотою стрелою пронзает ей сердце насквозь… Вот женщина в полном смысле слова! Итак, столетия прошли напрасно: сердце человеческое не изменилось, оно волнуемо теми же страстями и тех же богов зовет себе на помощь, и древний языческий купидон в том же костюме и с теми же стрелами является в келье кармелитской монашенки XVI столетия».

После прочтения вышеупомянутых авторов может сложиться впечатление, что все эти средневековые женщины, страстно молившиеся в монастырях Богу и истязавшие свою плоть во славу Его, причислены