Измена. Ультиматум на всю жизнь - Ася Исай

Каждый клик отдаётся в груди острой болью, но я продолжаю. Это последний раз, когда я позволяю им войти в мою жизнь.

Последний.

Голова начинает кружиться. Сначала медленно, потом сильнее. Стены комнаты — с выцветшими обоями, старый шкаф, занавеска в цветочек — плывут перед глазами мутными пятнами. Я прижимаю ладонь ко лбу, но это не помогает. Тошнота накатывает новой, более сильной волной. Желудок сжимается, во рту становится кисло, горько. Я вскакиваю, едва не опрокидывая стул, и бегу к маленькой раковине в углу.

Меня рвёт. Резко, болезненно, до пустоты. Горькая желчь обжигает горло, слёзы текут по щекам, смешиваясь с водой, которую я открываю дрожащей рукой. Я держусь за край раковины, чтобы не упасть. Плечи дрожат. Ноги подкашиваются. В ушах стоит тонкий, противный звон.

— Почему… — вырывается у меня сквозь спазмы. — Почему ты так легко меня заменил? Почему все вы… так легко?

Я плачу и одновременно задыхаюсь от тошноты. Тело предаёт меня полностью — руки трясутся, колени дрожат, а в груди разливается такая пустота, что, кажется, будто меня вывернули наизнанку. Запах собственной рвоты смешивается с запахом старого чая и пыли от батареи. Это невыносимо.

Я сползаю по стене на пол, прижимаюсь спиной к холодной плитке и закрываю глаза. Слёзы всё ещё текут. Тошнота отступает медленно, оставляя после себя слабость и дрожь во всём теле.

— Всё, — шепчу я хрипло, почти беззвучно. — Больше вас нет. Ни в чатах. Ни в моей жизни. Ни в моей голове.

Я вытираю лицо рукавом свитера. Капли холодной воды стекают по шее, по ключицам. В комнате тихо. Только снег за окном шуршит по стеклу да старый холодильник гудит в углу.

Я поднимаюсь. Ноги ещё дрожат, но я стою. Беру телефон, который лежит на столе экраном вниз, и выключаю его окончательно.

— Пусть женится, — говорю я себе вслух, и голос уже звучит твёрже. — Пусть празднует. А я… я буду жить. Здесь. Без вас.

Снег за окном продолжает падать. Тихо. Спокойно. Как будто ничего не произошло.

А внутри меня, где-то под этой болью и тошнотой, уже пробивается что-то новое.

Маленькое. Упрямое. Живое.

Глава 5

Глава 5

Тест в моих руках дрожит так сильно, что две полоски расплываются перед глазами в одну размытую розовую линию.

Я стою в крошечной смотровой новосибирской поликлиники, где стены покрашены в казённый бледно-зелёный цвет, а на подоконнике стоит пыльный кактус в пластмассовом горшке.

Врач только что вышла, оставив меня одну с этой тонкой бумажкой.

Мои пальцы леденеют, хотя в комнате тепло. Сердце бьётся так громко, что я слышу его в ушах — глухие, тяжёлые удары.

— Вы беременны, — сказала она минуту назад, и голос её был ровным, почти безразличным. — На шестой-седьмой неделе. Поздравляю.

Поздравляю. Слово повисло в воздухе, как чужое. Я не ответила. Просто кивнула и вышла в коридор, где теперь стою и смотрю на эти две полоски, будто они могут исчезнуть, если я моргну достаточно усердно.

— Это не может быть правдой, — шепчу сама себе, будто пытаюсь уговорить реальность подвинуться в другую сторону. — Не сейчас. Не от него.

Но тест не врёт. И внутри меня уже растёт что-то живое. Маленькое. Чужое. И одновременно — моё.

Токсикоз больше не отпускает меня ни на день.

Утром меня выворачивает прямо над раковиной в моей крошечной комнате. Желудок сжимается в спазмах, горькая слюна заполняет рот, а тело покрывается холодным липким потом. Я держусь за край, ноги подкашиваются, и я сползаю на пол, прижимаясь щекой к холодной плитке.

— Держись… — бормочу я сквозь зубы. — Просто держись.

Но становится только хуже. К вечеру я уже не могу встать. Тошнота не отпускает ни на минуту. Каждый запах вызывает новый приступ. Я вызываю скорую.

В приёмном покое больницы пахнет ещё сильнее — хлоркой, йодом и усталостью. Медсестра в голубом халате смотрит на меня поверх очков.

— Что у вас?

— Токсикоз… — шепчу я. — Сильный. И кровь… немного.

Она кивает, не удивляясь.

— Ложитесь. Сейчас посмотрим.

Меня кладут в палату на сохранение. Обычная городская больница: четыре койки, обшарпанные стены цвета бледного мха, старые шторы в мелкий цветочек.

Я лежу и слушаю, как капает капельница. Рядом — девушка лет двадцати пяти, с короткими светлыми волосами и усталым, но тёплым взглядом.

— Привет, — говорит тихо, когда медсестра выходит. — Ты новенькая?

Я киваю, не в силах улыбнуться.

— Да. Токсикоз и угроза.

— Ох, бедная… — Маша поворачивается ко мне на бок. — У меня тоже была угроза на ранних. Лежу тут, как в тюрьме. А ты откуда?

— Из Москвы, — отвечаю хрипло. — Приехала… недавно.

— Одна?

— Одна.

Маша вздыхает и смотрит в потолок.

— Я тоже одна. Муж сказал: «Не мой ребёнок, делай что хочешь». А я хочу. Хочу этого малыша. Даже если он меня убьёт своими токсикозами.

Я поворачиваю голову к ней. Её слова ложатся на меня тёплым, тяжёлым одеялом.

— А ты… не боишься? — спрашиваю шёпотом. — Одна растить?

— Боюсь, — честно отвечает. — Каждый день боюсь. Но когда я первый раз почувствовала, как он шевельнулся… всё внутри перевернулось. Это уже не просто «проблема». Это уже человек. Мой человек.

Я молчу. Капельница капает. За окном снег тихо шуршит по стеклу.

— А у тебя кто отец? — спрашивает, кивая в сторону живота.

Я закрываю глаза.

— Тот, кто уже женился на другой.

Маша выдыхает.

— Тогда тем более держись. Не отдавай ему эту кроху. Пусть растёт у тебя. Ты сильная, я вижу. Из Москвы в Сибирь не каждый поедет.

Я не отвечаю. Но внутри что-то щёлкает.

На следующий день врач приходит с УЗИ.

— Угроза сохраняется, — говорит строго. — Сердцебиение есть. Если будете лежать и выполнять всё, что скажу, — шансы хорошие.

Я киваю, сжимая край простыни.

— Я буду.

Когда врач уходит, Маша поворачивается ко мне.

— Слышала?

— Да.

— И что решила?

Я смотрю в потолок. Потолок в мелких трещинах, как карта моей жизни.

— Я оставлю его, — говорю твёрдо, хотя голос всё ещё дрожит. — Буду рожать. И растить. Сама.

Маша улыбается — устало, но по-настоящему.

— Вот это правильно. Мы