Повелитель Стихий. Том 3 - Сергей Полев

Пока погреб перешёптывался, я незаметно качнул крышку кулона. Из зеркальца на меня смотрели самые обычные глаза, без единой искры. Дотлело.

Очередь дошла до меня.

— Рей. Сборщик из Деймора, — я протянул пластик. — Наставник господина Тобиаса.

Изучив карточку, Корнелий посмотрел на меня, как на пятно на парадном мундире, и вернул пластик двумя пальцами.

— Теперь главное, — он обвёл нас взглядом. — Что здесь произошло?

— Раз уж спрашиваете, — быстро попытался вставить слово. Всё же из всей компании события целиком видел только я. — Рассказываю коротко. В одном приграничном городе скрывался какой-то разыскиваемый единенный-преступник, который копил смерть в той штуковине позади. Насколько я понимаю, эта штука должна была быть перенесена сюда, после чего превратить это чудное местечко в филиал смерти. Вот только мы не вовремя подвернулись под руку и все поломали. Преступник мертв, артефакт не закончен, все планы сорваны,

— Помолчи, сборщик, — Корнелий даже не повернул ко мне головы. — Я предпочту услышать это от более уважаемых людей.

Ну да, ну да. Слова в этом мире весят столько, сколько весит перстень на пальце говорящего. Чем я, спрашивается, слушал, когда мне это объясняли.

Валерия разговор приняла по-военному — скупо, по порядку, без единого лишнего слова. Тарнис. Морг. Сеть по сбору стихии смерти. Серый советник при хозяине города. И имя.

— Шимбот.

Имя упало в тишину топором в прорубь. Лекарь замер с открытым саквояжем. Кто-то из бойцов оцепления обернулся, забыв про устав.

— Тот самый?.. — начал Корнелий.

— Мор у Второй высоты. Семья наместника, — отчеканила Валерия. — Тот самый.

Старший постоял секунду, глядя на колонну уже совсем другими глазами. Потом развернулся на каблуках.

— Господа остаются на местах. Это, разумеется, никакой не арест, — он поискал слово, — это забота о вашей безопасности. Я должен связаться… с кем следует.

И удалился быстрым шагом человека, которому предстоит будить кого-то очень большого и очень недовольного.

Ждали мы долго, минут двадцать. Центурион за это время оценил обстановку и, сочтя её приемлемой, спустился со стеллажа и перетёк ко мне за пазуху, отдавив по дороге всё, что смог достать лапами.

Я сидел на ящике, чесал барса за ухом и подводил итоги.

Колонну изымет корона, к гадалке не ходи. Туда же уйдут пластина связи и остальное наследство Шимбота, а ведь в той сердцевине плескалось столько силы, что моё озеро могло бы разлиться до моря. Обидно. С другой стороны, в арестанты я этой ночью так и не записался, а при таком натюрморте это уже достижение.

Тобиас со своих носилок дважды пытался завести беседу. Сначала он шёпотом, слышным во всех углах погреба, спросил, покормят ли нас. Потом тем же шёпотом поинтересовался, настоящий ли тут королевский сыр. Оба раза Валерия молча поворачивала голову, и ученик мой увядал на полуслове.

Севир Талл за всё это время не произнёс ни звука. Привалившись к бочке, дед прикрыл глаза с видом человека, который после года в камере никуда уже не торопится.

Корнелий вернулся другим человеком. Спина распрямилась, в голос будто масла плеснули, и даже на меня он теперь смотрел почти как на живого.

— Господа. Приношу извинения за обстоятельства нашего знакомства, — он коротко поклонился Венторам. — Позвольте прояснить. Вы находитесь в подвале королевского дворца.

Тобиас издал звук закипающего чайника. Валерия лишь прикрыла глаза — счёт, над которым она билась весь этот месяц, наконец сошёлся.

А я сидел и аккуратно переваривал новость.

Королевский дворец. Шимбот закладывал свою бомбу под королевскую семью. Мелочиться этот дед отказывался в принципе: копилка на тысячи смертей, годы работы, и всё ради того, чтобы однажды ночью главный дом королевства превратился в филиал морга. Пожалуй, упокоили мы его очень вовремя. Ну, почти упокоили.

— Вы свободны, — продолжал Корнелий. — Однако завтра вечером его величество желает выслушать эту историю лично, за ужином. Из первых уст. До аудиенции просьба оставаться в пределах столицы. Настоятельная просьба. Господа Венторы, господин Талл, для вас приготовят покои в гостевом крыле.

Он повернулся ко мне, и в голосе прорезалась заминка.

— Для вас… господин сборщик… подберут достойное размещение в городе.

Перевожу — гостевое крыло для гостей с перстнями, а чучело в драной шубе пусть ночует где-нибудь за воротами, чтобы ковры не пачкать.

— Он с нами, — тут же отрезала Валерия.

— Госпожа Вентор, протокол размещения гостей дворца…

— Брось, — я поднялся с ящика, пока Корнелий подыскивал вежливую формулировку для слова «лох». — Я как-нибудь сам. Заодно посмотрю на столицу.

Валерия смерила меня долгим взглядом, но спорить не стала.

— За наставником долг семьи, — обронила она. — Не потеряйся до завтра, сборщик.

— Наставник, но король же!.. — Тобиас приподнялся, и носилки под ним жалобно хрустнули. — Завтра!..

— Вот завтра и увидимся. Отдыхай. И это, Тобиас… твои экстракты я в Тарнисе извёл подчистую. Скажешь матери, пусть пришлёт новую партию.

Наверх меня выводили долго — служебная лестница, коридор с чередой одинаковых дверей, ещё одна лестница, двор. Даже здесь, на задворках, полы блестели, а в нишах стояли вазы в мой рост. Погреб намекал, коридоры подтверждали — жили тут широко. Конвой из двух бойцов, которым велели «проводить гостя», топал в шаге за моей спиной.

У ворот старший из конвоя вернул подсумок с ножами и сунул мне жетон с гербом: пропуск на завтрашний вечер. Провожать взглядами меня будут до самой площади. Присмотрят, конечно. Я бы тоже присмотрел.

Кивнув конвойным, я сделал три шага за ворота и остановился.

Воздух был тёплым.

По-настоящему тёплым. Где-то растопили печь размером с целое небо, и её хватало на весь город. Светало. Над крышами наливалась розовым полоса зари, и в её свете город уходил вниз широкими террасами: черепица, сады, белый камень, блеск стекла. Зелень росла прямо на улицах, свободно, вдоль мостовых, и никто её не прятал под куполами. А снег в этом городе отсутствовал как явление. Пахло листвой и прогретым камнем, и после промороженных казематов этот запах бил в голову получше вина.

Я стоял в шубе посреди лета. Идиот идиотом.

Чудеса пришлось отложить на потом: последние сутки я держался на упрямстве и чужом экстракте. Тело требовало горизонталь, и желательно наподольше.

Гостиницу я выбирать не стал и взял первую попавшуюся на главной площади: белое здание в шесть этажей, вывеска «Аурелия» золочёными буквами, швейцар в ливрее у дверей. Швейцар оглядел мою шубу и скривился — такое, по его мнению, полагалось сжигать, а не носить. Дверь он всё же открыл. Видимо,