Тарья берёт своё - Анна Ледова

— Пить… — с трудом вытолкнула я слова из непослушных губ. — Пожалуйста, дайте воды…

Прозвучало странно. Звонкие согласные побледнели и оглушились, как если бы я говорила с немецким акцентом. «Тайте воты» — вот и всё, что смог выговорить рот, будто не приспособленный для иных звуков.

Шаману, однако, хватило и этого. А ещё, наверное, моего осмысленного взгляда. Звон бубна резко оборвался, хотя ещё несколько секунд после этого эхом звенели мелкие монетки на браслетах.

— Ёлноер! — отшатнулась нависшая надо мной фигура. — Ань-ты, хольт… Менкв!

И тут шаман пронзительно завизжал, вызвав резкую ломоту в висках:

— Менкв! Менкв! Ка́нтын лы́лы! Менкв!

Моя девчушка не реагировала — провалилась в беспамятство, и некому было перевести слова, но тут и дураку станет ясно: кажется, мне не стоило просить воды вслух.

На призыв шамана в избу ворвались ещё люди — все в грубо раскрашенных берестяных масках, таких же, что были развешены по стенам вместе с пучками трав и связками чьих-то шкурок.

Кажется, я даже успела увидеть блеснувшее на свету лезвие ножа, когда вымотанное болезнью тельце теперь и меня отправило в забытье. Озадаченное вторжением, оно ещё держалось исключительно за счёт моей силы воли, но теперь опомнилось: раз это теперь и твоё тело, то вот тебе, новая хозяйка, получай. Раз владеешь, то и разделяй в полной мере. Сколько бы нас сейчас тут ни было внутри, а заправляла вместилищем госпожа Болезнь, и такому командиру противиться уже никак было нельзя.

Очнулась я от ощущения копошащегося котёнка под боком.

«Тарья́?» — тихо позвала я.

«Люль», — еле слышно отозвалась она, мелко дрожа.

— Вот попьём водички, съедим что-нибудь, и будет не люль, — пообещала я вслух. — А совсем даже ёмас будет.

Слова, как и прежде, прозвучали неправильно, слишком мягко. Зато были на удивление понятными. «Люль» — плохо. «Ёмас» — хорошо. Что ж тут неясного, когда слово «люль» колючее и неприятное, а успокаивающим антонимом к нему само по себе всплывает «ёмас»?

«Сяр люль. Совсем плохо. Няйт хум Тарья́ из па́уль прогонять».

— Няйт хум — это тот, с оленьими рогами? Шаман который? Значит, найдём себе другой пауль, милая, мало ль места на земле… А за что нас прогонят-то?

Да, кстати, знать бы ещё, где мы. И кто. И есть ли тут ещё паули, куда можно уйти. Тарья не ответила, но её самый большой страх уже толкнулся в сознание: выгонят. Не могут теперь не выгнать. Ибо менкв.

А менкв — это, похоже, я. Злой дух, чужой дух. Пока я беспамятствовала, очнувшаяся Тарья уже успела наслушаться. Призывал-призывал шаман духов, да, похоже, не тех призвал… Точно, не стоило воды по-русски просить.

Шаман-то мои слова понял, а вот девочке Тарье, судя по всему, знать их было неоткуда. Оттого я-мы теперь менкв.

— Верь мне, Тарья, — шепнула я. — В обиду не дам. Мы теперь вместе. Аквьёт.

В пауле — так назывались эти поселения — мы не задержались.

Над нами снова камлал шаман, теперь уже изгоняя менква, то есть злого духа, вселившегося в несчастную Тарью вместо призванного предка. То есть меня. А я всего-то попросила воды на родном языке… Но не родном для Тарьи.

Впрочем, это была не единственная причина для изгнания. Спустя сутки после моего воскрешения в чужом теле, на моей-нашей коже проявился некий знак, и этого шаман стерпеть уже не смог.

— Царёва кровь! — с отвращением сплюнул шаман, схватив меня-нас за руку. Неожиданно он сказал это на моём родном языке и довольно чисто. А потом добавил: — Руска!

Я скосила глаза: ниже ладони трепетно билась голубая жилка, но теперь она ещё светилась изнутри, опоясывая прерывистым контуром запястье. От такого «браслета» разливалось тепло и спокойствие.

Ни я, ни Тарья, подточенные болезнью — а новое тело теперь стало влиять и на моё сознание, и я в полной мере разделяла с девочкой эту слабость — не могли возразить шаману.

Тарья не знала, что это. Я тем более. В привычной мне реальности под кожей ничего светиться не должно. Разве что Тарье когда-то вживили светящийся чип, а теперь активировали его, но это кажется ещё более безумным, чем то, что я оказалась здесь.

Да и что бы я могла сказать этому шаману, когда находилась неведомо где и у кого? Русская, да. Но, боюсь, ответь я ему так, ритуальные ножи у очага напились бы крови «менква».

От Тарьи помощи не было. Она знала одно: это пауль, где она родилась. В народе, который именует себя ма́ньси ма́хум. А существует ли мир вне пауля — ей неведомо. И почему рука светится, и почему мы теперь «менкв» и «руска», она тоже не знает.

Нам значительно полегчало со вчерашнего дня. Всё это время нас поили жирным и едва тёплым пойлом. Я опознала в пойле остывшую уху, в которой плавало что-то такое же жирное, но ещё и склизкое. Меня от одного запаха выворачивало, Тарья же жадно поглощала вонючую жижу.

«А́тын, — радовалась девочка. — Вкусно».

Ешь, милая. А я пока в сторонке постою.

Едва сошёл жар, нас-меня погрузили на нарты — тут уж и подсказок Тарьи не понадобилось, я сама их опознала. Я впервые оказалась снаружи того бревенчатого дома, и теперь жадно вертела головой по сторонам. Тайга, к шаманке не ходи. Снег, высоченные кедры, уходящие кронами в небо.

Пауль оказался крошечным поселением на десяток домов — были среди них и приземистые срубы навроде шаманского, были и чумы. Поодаль — пара крошечных избушек на «курьих ножках». «Су́мьях, — подсказала Тарья. — Чтобы зверь не поел». Лабаз, поняла я. Припасы хранят.

Мы были ещё слишком слабы, да нас, похоже, спрашивать никто и не собирался: хотим мы куда-то ехать или нет. Я бы высказалась, но была ли Тарья достаточно взрослой, чтобы её голос имел вес? Я ведь даже не знаю, что тут да как. Спрашивать саму Тарью, сколько ей лет, было бессмысленно — она просто не понимала, что такое счёт и зачем помнить прошедшие зимы. А рассмотреть себя воочию и понять хотя бы примерный возраст я теперь смогу лишь в водной глади, ведь, судя по всему, привычной мне цивилизации здесь нет, а о зеркалах и думать забудь.

Тарья очень сильно волновалась. Нас всё-таки изгоняют из пауля, это я уже и сама поняла. И, судя по обречённой покорности Тарьи, трепыхаться смысла