Тарья берёт своё - Анна Ледова

А ведь могли. Теперь и я это поняла с ужасающей неотвратимостью.

Но ведь не просто выкинули на мороз, а одели в вышитые тряпки, замотали в оленьи шкуры и куда-то везут. Значит, ещё есть шанс.

Везли долго, около трёх суток, если я правильно смогла сориентироваться. Судя по короткому световому дню, мы были где-то на севере. Большего, чем просто мутное небо, увидеть я не могла, завёрнутая в шкуру и уложенная на спину. У Тарьи сил не было давно, а я, вселившись в новое тело и приняв его правила, тоже их стремительно теряла.

Оно было серьёзно подточено болезнью, хоть опасный пик уже прошёл. Тарья впала в глубокий сон, лишь изредка выныривая из него. В эти редкие моменты бодрствования я успокаивала её, как могла, а та делилась своими нехитрыми знаниями.

Наверное, я бы сама сошла с ума, часами наблюдая лишь заснеженные сосны и свинцовое небо. Была дурная мысль соскользнуть с деревянных полозьев, убежать… Только здравый смысл тут же щёлкал плетью: некуда, Таш. Посреди зимы, на трескучем морозе, где-то в недрах Сибири, больная, да ещё не от мира сего… Ну вот куда ты собралась?

— Ай-е! Ёхтысыт!

Куда-то приехали, поняла я.

— Ей! — крикнул наш возница, остановившись перед большими деревянными воротами, окованными железными полосами. — Кто там есть! Твой большой барин так говори: пусть барин дочь обратно бери, у маньси царёва кровь нельзя больше жить.

А дальше меня просто спихнули на снег у ворот. Так я и оказалась у князей Барятинских.

Ведь их случайным отпрыском, проклятой «царёвой кровью», которая проявилась с моим появлением и лишила Тарью привычной жизни, в этом мире я и была.

Глава 2

Самарово, поместье Барятинских, 1927 год

Открывать никто не спешил, а мой провожатый прикрикнул на оленей, и упряжка унеслась прочь в снежную пургу. Белёсый воздух уже подёрнулся синевой, вечерело здесь стремительно и очень рано.

Я видела дозорного на воротах, но тот даже не пошевелился, хотя наверняка всё слышал. Что ж, делать нечего… Теперь всё сама. И я забарабанила в крепкие ворота что было сил. Дозорный нахохлился, плотнее замотался в шинель и демонстративно отвернулся. Нет уж, я тебя измором возьму…

Моя вторая половина, что с момента подселения без возражений отдала тело в моё полное распоряжение, признавая силу и старшинство, вдруг перехватила контроль и взвыла волком. Понимаю, милая, есть от чего… Мне тоже совсем не улыбается замёрзнуть в сугробе. Однако в ответ тут же зашлись в заливистом лае невидимые собаки. Ах вот зачем! Да ты ж моя умница…

— Да кого там нелёгкая принесла? — донёсся раздражённый голос, утихомиривший прежде собак. — Эй, кто там на часовом посту? Митька, ты? Доложить немедленно! Почему не открываешь?

— Так чужие же, капитан! — подскочил дозорный. — Свои-то, чай, дома все! Дитё инородец сбросил да и был таков!

— Так подбери, твою же матерь! Сиятельства завтра с утра на охоту поедут, вот им за радость-то будет первым же делом за порогом дома мёртвого подкидыша себе добыть!

Ворота распахнулись внезапно, как будто под действием хитрого механизма, и я, занеся в очередной раз кулачок, не справилась с равновесием и ввалилась внутрь.

— И впрямь инородское отродье, — удивился капитан. — Чего это они? Раньше таким не грешили.

— Дак зима-то какая суровая нынче выдалась, — жалобно похлопал себя по плечам спустившийся с вышки дозорный, явно намекая на послабление в службе. — Околеть недолго, а вогулам жрать, поди, совсем нечего стало, вот и избавились от лишнего рта.

— И куда ж его, — задумался капитан. — Всё ж христианская душа, крещёная, не по-людски бросать-то.

— Агась, христьянская! — осмелел дозорный. — Хучь и крестили всех инородцев, а те, сказывают, всё одно в поганых богов своих верят. Так с крестом на груди им и молятся да жертвы приносят! Мол, силён ваш бог, а с подмогой-то всё лучше!

— На псарню отведи пока, — распорядился капитан. — А там уж управляющий придумает, как быть. Не сиятельству же с этим разбираться.

— Тут ещё это, капитан… Про сиятельство-то, кажись, вогул и кричал. Мол, барина это дочь.

Хоть говорили обо мне, а я всё равно что пустое место была, на меня даже не смотрели. Капитан отвесил подчинённому звонкую оплеуху.

— Ты головой-то соображай, что лепишь! Посмей только ляпнуть такую ерунду ещё при ком-то! Это ж на малого князя поклёп, а раз он в родстве, то, считай, что и на великого! Всё равно что измена государственная! Голова у тебя, что ль, лишняя?

— Так это… Что услышал…

— Для инородца любой русский — «барин», — презрительно пояснил капитан. — Может, и польстился кто, конечно, на бабу ихнюю. Но скорей всего схитрил. Вогулы же соврут — недорого возьмут, те ещё прохиндеи.

— А и верно! — обрадовался дозорный. — Кто ж на их баб позарится! Видал я их: лица круглые да плоские, что твой блин, росточком мелкие, дак ещё и не моются! Бают, у них аж мхом всё промеж ног заросло! Да только…

Дозорный поёжился и придвинулся ближе, чтобы огульные слова дальше капитанских ушей не ушли.

— Да только вогул тот ещё кое-что кричал… Вот божьей матерью клянусь, капитан, лишь то, что сам слышал…

— Тсарёва кровь, — опередила я дозорного, что всё не решался повторить за возницей. — Барин веди.

Быстро всё обдумав, я не решилась заговорить с ними на чистом русском. Сейчас же это прозвучало так, будто меня заранее научили так сказать. Не зная, что ожидает меня впереди, я предпочла затаиться, но не выдавать себя. Вряд ли от девочки из коренного сибирского народа ожидают осмысленной понятной речи. Лучше уж прикинуться дикаркой. Иначе я явно привлеку к себе ненужное внимание. Тарья, осторожный зверёк, это одобрила.

— От же ж… — перекрестился капитан и уставился на меня, будто на неведомую зверушку.

— Тсарёва кровь! — громко и настойчиво повторила я. — Барин веди!

Пусть ни шаман, ни кто-либо другой в пауле ничего мне не объяснил, а Тарья и сама не понимала, но раз мне дали в руки этот козырь, то я намерена его использовать. Не на псарне же, действительно, теперь прозябать.

— Нет уж, — пробормотал капитан. — Пусть разжалуют, но лучше