Маркатис - Бонусы и материалы - Гарри Фокс

— Мои земли, — Генрих откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком. — Мои земли, моя крепость, моя жизнь. И я не собираюсь становиться разменной монетой в играх Бладов. Вы думаете, я не знаю, что они затеяли? Сосуд, три крови, древнее пророчество… Детские сказки, чтобы оправдать амбиции.

Он перевёл взгляд на Самуэля.

— Вы, барон, — человек разумный. Зачем Вам эта возня? Эгнилос предлагает спокойствие. Торговлю. Стабильность. А Блады — только войны и смуту. Вы же сами знаете.

— Я знаю, что Блады сдерживают Эгнилос уже не одно поколение, — ответил Самуэль, и голос его стал тише. — И что без них северные земли давно были бы выжжены.

— О, не надо пафоса! — Генрих махнул рукой, и перстни звякнули. — Вы здесь не для того, чтобы читать мне лекции. Вы здесь, потому что Вам нужен мой замок как база для ваших «Детей Ночи». Я прав?

Наступила пауза. Елизавета медленно взяла бокал с вином, который подал дворецкий, и сделала глоток. Вино было кислым, терпким, с привкусом дыма. Она поставила бокал и подняла глаза на барона.

— Мы не скрываем, что рассчитываем на Вашу поддержку, — сказала она спокойно. — Но поддержка должна быть добровольной. Если Вы против — мы уйдём. И оставим Вас наедине с Эгнилосом.

Генрих прищурился, и в его глазах мелькнула искра — то ли злобы, то ли уважения к её дерзости.

— Уйдёте? — он усмехнулся. — Вы не уйдёте, фрау. Вы слишком умны, чтобы оставлять такой козырь в чужих руках. Вы будете меня уговаривать, задабривать, давить на жалость. Но я скажу Вам прямо: Блады мне не нравятся. Они как чума — приходят и забирают всех. Лана, эта девчонка, — она пешка. Её ребёнок — пешка. А Вы, — он ткнул пальцем в Самуэля, — Вы их прихвостень, который носит за ними подол.

Самуэль побелел. Его пальцы сжали подлокотник с такой силой, что дерево едва слышно треснуло. Елизавета положила свою ладонь поверх его — холодную, спокойную.

— Барон, — произнесла она, и в голосе её зазвенел металл, — мы пришли с миром. Но если Вы выбираете оскорбления вместо переговоров, то мы, пожалуй, действительно уйдём. И запомните Ваш сегодняшний выбор.

Она поднялась, поправила юбки и протянула руку мужу. Самуэль встал, тяжело дыша, но сдерживаясь.

Генрих не шелохнулся. Он смотрел на них с насмешливым спокойствием старого, уставшего от жизни хищника.

— Идите, идите. Мне не нужны ваши фокусы. Мой замок не станет конюшней для Бладов. Передайте Вашей герцогине, что Лизерборн не продаётся.

— Он и не нужен нам, — тихо сказала Елизавета, остановившись у двери. — Он нам нужен свободным. Но если Вы выбираете Эгнилос — Вы выбираете смерть.

Она сказала это без угрозы, как констатацию факта. В её голосе было столько ледяной уверенности, что Генрих на мгновение запнулся.

Но он быстро взял себя в руки.

— Угрозы? От женщины? — он хрипло засмеялся. — Идите, фрау. И не возвращайтесь без приглашения.

Они вышли в коридор, и дворецкий проводил их в гостевые покои — на втором этаже, с видом на заснеженный двор. Как только дверь закрылась, Самуэль повернулся к Елизавете.

— Он перешёл все границы, — прошипел он, сжимая кулаки. — Назвать Лану пешкой… Нас — прихвостнями…

— Тише, — Елизавета поднесла палец к губам. — Здесь стены слышат.

Она подошла к окну, глядя на метель, которая начинала завывать за стеклом. Её лицо было непроницаемо, но Самуэль знал этот взгляд — она уже что-то решала.

— Он опасен, — сказала она, не оборачиваясь. — Он не просто не наш союзник — он откровенно враждебен. Он знает о «сосуде». Он знает о детях Ночи. Если он передаст эти сведения Эгнилосу, всё рухнет. Лана, ребёнок… всё.

— Я понимаю, — Самуэль подошёл к ней, положил руки на её плечи. — Но мы не можем его переубедить. Он старый и упёртый. Его дом столько лет служил Бладам, а в последние поколения они начали строить из себя не есть кого!

Елизавета медленно обернулась. Её карие глаза горели в полумраке комнаты — тем огнём, который он так любил и боялся одновременно.

— Не переубедить, — прошептала она. — Замолчать.

Она взяла его за руку, и Самуэль почувствовал, как её пальцы дрожат — но не от страха, от решения.

— Мы сделаем, — сказала она. — Его любовь к красному вину — известная слабость. Я знаю состав, который имитирует сердечный приступ. Мы подсыплем его в бокал, а слугам оставим ложный след. Один из его старых слуг, тот дворецкий, — у него есть долг перед карточным долгом, я видела его записи. Мы подбросим яд в его вещи.

Самуэль смотрел на неё, и внутри у него боролись два чувства: восхищение и холодный ужас. Но он знал, что она права. Генрих — это брешь в их обороне. Если он заговорит, они все погибнут.

— Ты уверена, что это единственный выход? — спросил он хрипло.

— Ты сам слышал, — ответила она. — Он не изменит мнения. Он нас презирает и боится. А страх — худший советчик. Он сделает глупость. Мы должны его опередить.

Она подошла к нему вплотную, положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце.

— Мы дали клятву, Самуэль. Защищать сосуд любой ценой. Даже ценой собственной души. Это не убийство — это жертва. Во имя того, что грядёт.

Самуэль закрыл глаза. На мгновение он увидел лицо Генриха — жёлтое, старческое, с вечной усмешкой. Потом увидел лицо Ланы, беременной, сияющей. И ребёнка, который ещё не родился, но уже был для них знаменем.

— Хорошо, — выдохнул он.

Елизавета поцеловала его в щёку, и её губы были холодными.

— Тогда готовься, — сказала она. — Наш барон ответит за своё предательство.

* * *

Спали они в эту ночь плохо — каждый думал о своём. Самуэль ворочался на жёсткой кровати, прислушиваясь к завываниям ветра за окном, а Елизавета сидела у камина, перебирая в уме каждую деталь плана. К утру метель стихла, но небо оставалось свинцовым, тяжелым, как крышка гроба.

Завтрак подали в малой столовой — барон Генрих уже сидел на своём месте, на этот раз без пледа, но с неизменным кислым выражением лица. Он жевал сухой хлеб, макая его в остывший кофе, и бросал на гостей короткие взгляды.

— Вы сегодня уезжаете, как я понимаю? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да, барон, — ответил Самуэль, нарезая ветчину с подчёркнутой неторопливостью. — Дела дома не ждут. Мы благодарим Вас за гостеприимство и… за откровенный разговор.

— Откровенность — моя слабость, — хмыкнул Генрих. — И Ваша,