Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион

и большой загородный клуб.) Теперь это город, где оборонная промышленность и ее вечно отсутствующая верхушка неожиданно стала превыше всего; город, в котором никогда еще не было столько людей и денег, но который потерял свой raison d’être. Это город, самые преданные жители которого чувствуют, что больше они здесь не нужны. Старые семьи до сих пор замечают только друг друга, но видятся уже не так часто, как раньше; они смыкают ряды, готовясь к долгой ночи, продают право пересекать их владения и живут на эти доходы. Их дети женятся друг на друге, по-прежнему играют в бридж, вместе выходят на рынок недвижимости. (Другого бизнеса в Сакраменто нет, реальна здесь только земля, и даже я, живя и работая в Нью-Йорке, решила, что должна записаться на заочный курс экономики землепользования в Калифорнийском университете.) Но поздно вечером, когда лед в бокалах уже растаял, непременно находится какой-нибудь Джулиан Инглиш, которому такой порядок не по нраву. Потому что там, на задворках города, расположились легионы инженеров аэрокосмической отрасли, которые говорят на особом снисходительном языке, поливают свои вьюнки и планируют надолго остаться в земле обетованной; они растят новое поколение коренных жителей Сакраменто и им наплевать, абсолютно наплевать на то, что их не приглашают в клуб «Саттер». Ты задумываешься об этом поздно вечером, когда весь лед растаял, и твое нутро холодеет от мысли, что клуб «Саттер» – совсем не то, что «Пасифик-Юнион» или Богемский клуб, а Сакраменто – лишь небольшой городок, а не Город с заглавной буквы. В таких метаниях маленькие городки и теряют свой характер.

Хочу рассказать вам историю из жизни Сакраменто. В нескольких милях от города располагается ранчо размером акров шесть или семь, у первого хозяина которого была единственная дочь. Она уехала за границу, вышла замуж за титулованную особу, а затем вернулась и вместе с супругом поселилась на ранчо. Отец построил для новой семьи большой дом с музыкальными комнатами, оранжереями и бальным залом. Зал был нужен, потому что семья часто устраивала приемы: гости из-за границы, гости из Сан-Франциско – празднества могли длиться неделями, приглашенные приезжали на специальных поездах. Супруги, конечно, давно умерли. Остался их сын, стареющий и одинокий. Он всё еще живет на ранчо, но не в огромном доме с оранжереями – этого дома больше нет. За долгие годы он постепенно сгорел: комната за комнатой, крыло за крылом. Сохранились лишь дымоходы, и в их тени на обожженной земле в трейлере живет одинокий наследник.

Эту историю знает мое поколение; сомневаюсь, что ее услышит следующее поколение – дети аэрокосмических инженеров. Кто им расскажет? Их бабушки живут в Скарсдейле, на другом краю континента, а двоюродных бабушек они вовсе не знают. «Старый» Сакраменто будет для них чем-то красочным, о чем они читали в журнале «Сансет». Они, надо думать, будут уверены, что до появления новой застройки ничего и не было, что на Эмбаркадеро, у реки, среди занятных магазинчиков и баров на месте бывших пожарных станций, до сих пор жив дух былого Сакраменто. Они никогда не узнают, что в дни уютной старины это место называлось Фронт-стрит (город, в конце концов, основали вовсе не испанцы) и служило пристанищем отщепенцам, миссионерам и наемным сборщикам урожая, что напивались здесь субботними вечерами: МИССИЯ БЛАГОЙ ЖИЗНИ ВО ХРИСТЕ, ИИСУС НАШ СПАСИТЕЛЬ, 25 ЦЕНТОВ/НОЧЬ, ИНФОРМАЦИЯ ОБ УРОЖАЕ. Следующее поколение утратит реальное прошлое, обретет вновь созданное и никогда не узнает, почему на окраине города на ранчо в шесть или семь акров стоит одинокий трейлер.

Однако, возможно, я слишком самонадеянно считаю, что эти новые люди что-то теряют. Возможно, если подумать, это история не о Сакраменто, а о том, что мы теряем, об обещаниях, которые нарушаем с возрастом. Возможно, я, сама того не зная, просто вжилась в роль Маргарет из старого стихотворения:

Ах, Маргарет, горюешь ты,

Что в роще падают листы?

Ах, Маргарет, такой закон —

Быть смертным человек рожден.

1965

Письмо из Рая, 21° 19’ северной широты, 157° 52’ западной долготы

Я слишком долго страдала от усталости, слишком часто нарывалась на ссоры, боялась мигрени, неудач и того, что дни становятся всё короче, и потому меня, строптивое тридцатиоднолетнее дитя, отправили на Гавайи, где не бывает зимы и неудач, а средний возраст – двадцать три года. Я могла бы стать новым человеком там, среди страховых агентов, приехавших в поощрительный отпуск, на который компании тратят по миллиону долларов в год, парамасонов-шрайнеров и разведенок из Сан-Франциско, расточительных секретарш и девушек в крошечных бикини, юношей в поисках идеальной волны, детей, освоивших азы экономики беспечности: один доллар сразу, по два с половиной в неделю потом, и вот у тебя уже собственная «Хонда» или доска для серфинга, а дальше можно и не платить; детей, которым никто не говорил, в отличие от меня, что светлым отрокам в кудрях, как и трубочистам, дóлжно обратиться в прах. Мне предстояло лежать под тем же солнцем, которое помогало Дорис Дьюк и Генри Кайзеру сохранять вечную надежду. Мне предстояло изображать из себя кого-то, кто потягивает ледяные дайкири и носит цветы в волосах, будто последних десяти лет просто не было. Я должна была своими глазами убедиться, что в конце пути не топь Уныния, а алмазные вершины.

И вот, недоверчивый визитер, я отправилась на Гавайи. Я не считаю, что истории, рассказанные очаровательными ручками гавайских танцовщиц, заслуживают тщательного изучения. Мне ни разу не довелось услышать ни единого слова на гавайском, включая «алоха» (и в особенности «алоха»), которое вполне точно отражало всё, что я имею сказать. Удивляться не хватает сил, а совесть не позволяет мне пересказывать вам скучные сценки с туристами со Среднего Запада в рубашках из сувенирных лавок или путешествующими вдовами в ярких платьях муу-муу и искусственных жемчугах, зарисовки о хула-шоу «Кодака», о воскресных вечеринках луау или о Школьной учительнице и Юном серфере. Теперь, когда вам стало понятно, что никаких теплых чувств к этому райскому месту, настоящему или искусственному, я не испытываю, мне будет сложно объяснить, чем оно меня тронуло, опечалило, взволновало, чем взбудоражило воображение и что останется в моей памяти, когда забудется запах пикаке и ананаса и шум ветра в кронах пальм.

Я выросла в Калифорнии и, возможно, поэтому Гавайи занимали значительное место в моих фантазиях. Ребенком я сидела на калифорнийском пляже и воображала, что, прищурившись, могу разглядеть острова – мерцание на фоне закатного солнца, мимолетный проблеск, едва заметный дефект картинки. В моих фантазиях была любопытная нестыковка: