Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион

Первые Гавайи мне показали 7 декабря 1941 года в географическом атласе. Разноцветные булавки на карте означали, что идет война, что отцу придется уехать, что Рождество мы будем отмечать на чемоданах в снятом для этого номере недалеко от базы военно-воздушных сил и ничто никогда уже не будет как прежде. Затем, когда война кончилась, появились другие Гавайи: земля изобилия, которая смотрела на меня с фотографии в газете, где хорошо откормленные дилеры «Линкольн-Меркьюри» наслаждались бездельем у традиционного каноэ на пляже отеля «Роял» или спускались всей семьей с борта «Лерлайна». Это были Гавайи, где мои родственники постарше проводили зимние каникулы, учились кататься на серфборде (именно так это называли в те простые времена, и занимались этим исключительно на Гавайях), где крестные матери восстанавливали здоровье и благодушие и учили слова песни «Моя маленькая лачуга в Кеалакекуа на Гавайях». Не сосчитать, сколько ночей я провела без сна, слушая, как внизу поют эту песню, но точно знаю, что Гавайи, о которых в ней пелось, были совсем не те, что Гавайи 7 декабря 1941 года.

Кроме того, на фоне всегда присутствовали третьи Гавайи, место, которое было никак не связано ни с войной, ни с отдыхающими крестными. Только с прошлым, с потерей. Последним из моих прямых родственников на Гавайях жил мой прапрадедушка, который отправился туда молодым миссионером в 1842 году и, насколько мне дали понять, с тех пор жизнь на Островах, как называют Гавайи на Западном побережье, становится только хуже. Моя тетя вышла замуж за мужчину из семьи, которая поколениями жила на Островах, но и они больше не ездили туда даже в гости. «Со времен мистера Кайзера ни ногой», – говорили они, как будто постройка отеля «Гавайан виллидж» на осушенной земле в зоне прилива близ Форта-де-Рюсси одним поворотом строительного крана уничтожила их детство, детство их родителей, навсегда сгубила вишневый сад, где каждый вечер в легком мареве памяти накрывался стол на сорок восемь человек на случай, если кто-нибудь зайдет в гости; будто Генри Кайзер лично отправил их в Калифорнию доживать свои дни в изгнании среди одних лишь символов прошлого, курительных трубок и резных стульев, столового серебра на сорок восемь персон, бриллиантов, которые принадлежали королеве Лилиуокалани, и тяжелого постельного белья – напоминаний о долгих золотистых днях, канувших в лету.

Конечно, повзрослев, я поняла, что имя Генри Кайзера несет больше символического значения, чем реального веса, но и тогда я промахнулась, вообразив, что всему виной быстро растущее количество отелей и дешевые стодолларовые рейсы, что именно они нарушали старый порядок, обесценивали образ Гавайев из моего первого воспоминания – Гавайев, которые означали войну, нелепую историческую случайность, которой нет места ни в нежной идиллии, какой видится прошлое, ни в исступленных похвалах недорогому отдыху, какие, по-видимому, олицетворяют настоящее. Так у меня сложилось совершенно превратное представление о Гавайях, ведь если и есть в Гонолулу особое настроение, аура, которая придает огням лихорадочный блеск и окрашивает розовые катамараны пронзительной абсурдностью, которая будоражит воображение не в пример прочим райским местечкам, то это, вне всякого сомнения, аура войны.

Конечно, всё начинается с наших воспоминаний.

Гавайи – это наш Гибралтар, наше побережье Ла-Манша. Пилоты, чье зрение обострено круглогодичной ясностью тихоокеанской погоды, легко обеспечат наблюдение за радиусом вод, в центре которого расположены Гавайские острова. По мнению экспертов, боевая готовность Гавайев исключает возможность внезапного нападения со стороны Азии. Пока военно-морская база Перл-Харбор близ Гонолулу под нашим контролем, военные корабли и подводные лодки США могут спокойно выполнять миссии вне Тихого океана. Перл-Харбор – одна из величайших, если не величайшая морская крепость в мире. Она обеспечена обильными запасами топлива и продовольствия, снабжена отлично оборудованными госпиталями, в которых смогут залатать любые раны, нанесенные сталью. Это единственное надежное убежище для кораблей и людей на просторах Тихого океана, – писал Джон Вандеркук для «Вог» 1 января 1941 года.

Теперь, спустя двадцать пять лет, каждый день из бухты Кевало в Перл-Харбор выплывают ярко-розовые прогулочные яхты. Поначалу это кажется сомнительным развлечением: ясный день, но пассажиры будто соревнуются, у кого хуже туроператор и гостиничный номер и кому меньше повезло с едой в «Канлиз чаркойл бройлер». Вокруг яхты мальчишки ныряют за монетками; «Эй, мистер, – выкрикивают они. – Мелочишки не найдется?» Иногда какая-нибудь дама бросает купюру, а дерзкие коричневые руки ловят ее на лету, обманув, к неудовольствию женщины, все ее ожидания. Когда яхта покидает бухту, парнишки плывут обратно, набив деньгами щеки, дети капризничают и просятся на пляж, а женщины в свободных цветастых платьях и оставшихся с вечера гирляндах из цветов потягивают сок папайи и изучают буклет с заголовком: «Идеальный подарок: История 7 декабря в картинках».

Эта история, разумеется, всем знакома – даже детям, ведь они, конечно, видели Джона Уэйна и Джона Гарфилда в Перл-Харборе и провели не один дождливый день глядя на то, как Кирк Дуглас, Спенсер Трейси и Ван Джонсон вопрошают, почему не отвечает Хикэм, – так что гида никто толком не слушает. Там, где выбросилась на берег «Невада», теперь качается сахарный тростник. На острове Форд праздный отдыхающий загоняет шарик в лунку. Буфетчик разливает сок папайи. Сложно вызвать в памяти то, что мы надеялись здесь вспомнить.

А потом что-то происходит. Я плавала в Перл-Харбор на этой ярко-розовой яхте дважды, но так и не узнала того, что хотела узнать, а именно как реагируют на это место люди спустя четверть века. Я не узнала этого, потому что в какой-то момент расплакалась и перестала замечать людей вокруг. Я расплакалась там, где под толщей воды – не голубой, не бирюзовой, но темно-серой, как в любой гавани, – покоится линкор «Юта», и не могла остановиться, пока розовая яхта не миновала «Аризону», или, по крайней мере, то, что от «Аризоны» осталось: ржавую орудийную башню, что виднеется над серой водой, и развевающийся флаг – флот считает, что «Аризона» еще в строю, на борту корабля целая команда, 1102 человека из сорока девяти штатов. Я могу судить о том, как реагируют другие, только по чужим рассказам: говорят, что на подходе к «Аризоне» все затихают.

Пару дней назад некто всего на четыре года моложе меня сказал, что не понимает, чем меня так тронул затонувший корабль, и что самая неизгладимая трагедия, как он выразился, «нашего поколения», это не Перл-Харбор, а убийство Джона Кеннеди. Я только и смогла ответить, что мы из разных поколений, но промолчала о том, что мне хочется рассказать сейчас вам: в Гонолулу есть место еще более