Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

class="p1">Почему? Возможно, потому что раньше рост спроса на деньги приводил к дефициту ликвидности: люди, нуждавшиеся в наличных, спешно продавали свои активы, включая гособлигации. Их цены падали, доходности росли – для центробанков это был сигнал, что пора вмешаться.

Но Великая депрессия была другой.

Страх был настолько силен, что люди не только нуждались в деньгах, но отчаянно искали активы, которые легко было бы обратить в наличность. Ожидая затяжной характер кризиса, они продавали все подряд – акции, облигации, имущество. Но не было скачка ставок по гособлигациям – центробанки не понимали, что происходит.

Правительства пытались восстановить конкурентоспособность и сбалансировать бюджеты, что только снижало спрос, а значит, и зарплаты с ценами. В Германии канцлер Генрих Брюнинг издал указ о снижении цен на 10% и зарплат на 10–15%. Все это лишь ухудшало положение.

Если взглянуть на ставки того времени, становится очевиден неуклонно увеличивающийся разрыв между доходностями государственных ценных бумаг и процентными ставкам корпоративных кредитов. Хотя кредиты, понимаемые как ликвидность, формально были, доступ к ним остался только у тех, кто обладал идеальным залогом. Остальным, особенно тем, кто хотел инвестировать в производство, заемный капитал был недоступен: для кредиторов риски были высоки, а гарантий возврата средств – мало.

Банки замерли. Они перестали выполнять свою социальную функцию – перераспределять деньги от вкладчиков к инвесторам. Частные инвестиции рухнули. Это привело к росту безработицы, избытку мощностей, дальнейшему падению цен и еще большей дефляции. Инвесторы стали еще меньше инвестировать, а банковская система стала еще более неплатежеспособной.

Дефляционная спираль продолжала угнетать экономику. Во время Великой депрессии мало кто из экономистов понимал ее механизмы. И никто из тех, кто все-таки понимал, не ходил по правительственным коридорам.

«Ликвидационная» доктрина доминировала, несмотря на крики несогласных и страдания миллионов. Британский экономист Ральф Джордж Хоутри писал, что люди боялись инфляции, будто кто-то кричал «Пожар!» во время потопа19. Великая депрессия стала крупнейшей самоспровоцированной экономической катастрофой двадцатого века. Уже в 1930 году Джон Мейнард Кейнс писал о том, что мир был «как и прежде способен обеспечить всех достойной жизнью, но человечество втянуло себя в колоссальную неразбериху, запутавшись в управлении тонкой машиной, работу которой не понимает». Он предсказывал: без решительных мер кризис 1930 года может перерасти в долгую депрессию с тяжелыми последствиями для общества. Он призывал ведущие промышленные страны к скоординированной денежной экспансии, «чтобы восстановить доверие к международному рынку долгосрочных облигаций» и подтолкнуть колеса мировой экономики20. Это был крик Кассандры[73].

Но такие действия никогда не рождаются в обсуждениях на конференциях – они требуют решительности гегемона. Это необходимо для нормальной работы мировой экономики. До Первой мировой войны таким лидером была Великобритания, после Второй мировой войны – Соединенные Штаты. При желании они могли бы самостоятельно эффективно заняться формированием структуры международных финансов. Но в межвоенный период этого не произошло – лидера не было, и все развалилось.

Предсказания Кейнса сбылись.

Он предупреждал: война разрушила «ту тонкую, сложную систему, <..> благодаря которой работали и жили европейские народы». Великая депрессия добила ее. И планов, чем ее заменить, у европейских стран не было. Кейнс предсказывал, что последствия могут быть плачевными: «Месть, смею предположить, не заставит себя ждать». И он оказался прав. С началом Великой депрессии, говорил он, «ничто не сможет надолго отсрочить столкновение между реакционными силами и отчаянными конвульсиями революции, перед которым померкнут ужасы последней [Первой мировой] войны и которое уничтожит <..> цивилизацию»21. Кейнс был настроен пессимистично. В итоге цивилизация все-таки не была «уничтожена», но была «искалечена».

Во многом Великая депрессия оказалась такой болезненной, потому что она была не только очень глубокой, но и длительной. Причин для этого было много. Вот три основные.

Во-первых, люди боялись рисковать. После долгого периода безработицы они искали только стабильность. Предприниматели не могли найти работников для рискованных, но прибыльных проектов, и инвестиции оставались на низком уровне.

Во-вторых, идея возврата к золотому стандарту мешала странам проводить меры по увеличению производства и занятости. Хотя стандарт умер к 1931 году, его призрак продолжал преследовать мировую экономику и сдерживать правительства. Из действенных мер оставалась лишь девальвация валюты: стимулирование экспорта за счет переключения спроса на отечественные товары и отказ от импортных. Это работало, хоть и называлось пренебрежительно «обнищанием соседа»22.

В-третьих, не было гегемона, способного скоординировать валютную политику. Крупнейшие державы действовали каждая по-своему, а не вместе. Восстановление если и происходило, было только локальным, но не глобальным.

Страны, которые раньше уходили от золотого стандарта и были меньше скованы этими устаревшими традициями, оправились быстрее. Так что лучше всего себя чувствовали скандинавские государства, следом – Япония, затем Великобритания. В 1933 году от стандарта отказались США и Германия, но Гитлер действовал решительнее Рузвельта с его «Новым курсом», направленным на то, чтобы попробовать все.

И даже тогда большинство сильных мира сего мешали восстановлению. Эти «менялы денег <..> на их высоких местах в храме нашей цивилизации», как назвал их президент Франклин Рузвельт в инаугурационной речи 1933 года, настаивали на «жесткой экономии»: сокращении государственных расходов и сбалансированных бюджетах23. Правых критиков беспокоило, что, как говорил личный секретарь Черчилля Перси Джеймс Григг, «экономика не может вечно жить не по средствам за счет правительственных финансовых махинаций».

Самый язвительный, если не самый проницательный критик Кейнса в наше время – Джейкоб Вайнер из Чикагского университета – утверждал, что подобная политика работает лишь тогда, когда важен «объем занятости, независимо от ее качества». Он добавлял, что инфляционного краха удастся избегать только до тех пор, пока «печатный станок сможет поддерживать постоянное лидерство» в неизбежной гонке с «деловыми представителями профсоюзов»25.

И снова нельзя не отметить, как история Великой депрессии перекликается с историей Великой рецессии. После Второй мировой войны идеи жесткой экономии отошли на второй план, но продолжали жить в тени. Они вернулись с разрушительной силой в 2008 году. Тогда вновь зазвучали идеи Шумпетера, что массовая безработица – неотъемлемая часть экономического роста, а попытки искусственно защитить неэффективных работников лишь откладывают проблемы. В ноябре 2009 года Джон Кохрейн из Чикагского университета сказал, что не против рецессии, ведь «людям, забивающим гвозди в Неваде, нужно найти себе другое занятие». По его мнению, безработица в таких условиях – хороший стимул.

Кейнс возразил бы: если мерить успех по уровню занятости, то без вмешательства государство обречено. Только активная политика спасала систему26.

Если бы его критики были умнее, считал Кейнс, они бы поняли, что успешный капитализм нуждается в активной поддержке, обеспечивающей полную занятость. А без нее выживут только удачливые новаторы, и только безумцы будут