...Я вернусь... - Александр Аркадьевич Галич

А на сцене, перед рисованным задником с маками и подсолнухами, широко расставив ноги и глубокомысленно склонив набок голову, стоит старшина Гречко, взволнованно и тяжко сопит.

Поднимается на сцену Мамакаев, становится рядом с Гречко.

—    Красота! А, Мамакаев?! — тихо говорит Гречко. — И все, главное, в точности — и маки, и хатка, и подсолнухи. Все в точности! Гляжу, понимаешь, и будто я дома!

За окном в потемневшее небо взлетает осветительная ракета. Сквозь щели в бойницах мертвенный голубоватый свет проникает в зал.

—    По местам!.. — негромко командует Славин.

Симагин злобно машет рукой.

—    И что ему не спится, фрицу чертову?! То утречком в семь начинал, а то...

Пулеметная очередь. Всхлипнув, разрывается мина. Взвизгивают пули, и тонкие струйки песка текут из распоротых мешков.

В зал, пригибаясь и размахивая санитарной сумкой, вбегает Светлана.

—    Здрасьте! Баб не хватало! — встречает ее Симагин.

—    Уйдите! — бешено дергает плечом Славин. — Что вам тут надо?

Пулеметная очередь.

—    Ничего, товарищ лейтенант, вы стреляйте, стреляйте! — мирно говорит Светлана, точно любезная хозяйка, разрешающая гостям курить. — Вы не обращайте на меня внимания, стреляйте!

Трескотня автоматов.

—    За дорогой следите! — кричит Славин. — Следите за дорогой!..

Длинная трассирующая очередь прошивает вечернюю темень.

Гулко стучит пулемет.

И вдруг — тишина.

—    Что это он? — даже пугается Гречко.

Тишина. Напряженная тишина.

А потом оттуда, из темноты, со стороны немецких траншей, доносится непонятное шипение, смех, музыка. Гитара и мандолина играют какой-то нехитрый, всем знакомый и тысячи раз слышанный, не имеющий названия вальсок, и вкрадчивый женский голос, усиленный репродуктором, произносит отчетливо, печально и нежно:

—    Ваня! Ванечка! Не стреляй! Не стреляй, миленький, брось! Весна, Ванечка, чуешь? Жить хочется, гулять хочется, любить хочется...

Молча, стиснув зубы, с потными от напряжения лицами, слушают солдаты.

Над немецкими траншеями, над ничьей землей, над притихшим домом «На семи ветрах» в синих сумерках разносится вкрадчивый шепот:

—    Кончай воевать, Ванечка, не губи жизнь молодую!..

Тихо-тихо звенят гитара и мандолина.

И тогда громко и презрительно засмеявшись, Светлана встает, снимает пилотку, потягивается, встряхивает головой — золотые, уже отросшие волосы рассыпаются по плечам.

—    Ты чего? — удивленно смотрит на нее Гречко.

И, смеясь все громче, нарочно привлекая к себе внимание, Светлана говорит:

—    Это ведь не женщина — это пластинка! Слышите, шипит даже?!..

Солдаты смущенно переглядываются.

Мамакаев, сверкнув глазами, восторженно скалится:

—    Женюсь на тебе, дочка! — Он с треском вгоняет в автомат запасный диск.

—    По фашистским гадам!..

Залп.

Трассирующие автоматные очереди прошивают вечернюю темень. Часто и гулко стучит пулемет.

—    Товарищ старший лейтенант! На сегодняшний день из личного состава роты имеется в наличии ровно семнадцать человек!..

—    Та-а-кс! — вздыхает Васильев.

Он лежит на нарах, укрытый до подбородка шинелью. Его трясет. Измученные болью глаза кажутся огромными на побелевшем и заострившемся лице.

—    Садись, старшина!

Гречко садится на краешек табурета, деликатно откашливается в кулак.

—    Не полегшало вам, товарищ ротный?

—    Полегшало! — усмехается Васильев. — Вовсе встать не могу!..

В подвале полумрак.

В топке котла на небольшом костре тонко поет, закипая, облупленный чайник. В углу, стараясь не шуметь, Светлана развешивает на веревке выстиранные бинты.

Лейтенант Славин стоит у зарешеченного оконца.

А на улице день, синее небо, удивительная, пугающая тишина. И даже слышно по временам, как трещат в пробившейся траве полевые кузнечики.

Васильев, морщась, приподнимается на локте.

—    Когда мы, старшина, отправляли связных?

—    Репьева, товарищ ротный, на прошлой неделе еще. А Ваню Макарова — третьего дня.

—    Значит, не прошли?

—    Выходит, что так!

Васильев откидывается на подушку.

—    Что делать будем, Денис Макарыч?! — снова спрашивает он, помолчав. — На сколько дней боеприпасов у нас?

—    Дня на три.

Славин резко оборачивается.

—    А мины ДЗ? Взрывчатка? Не разбазарили?

—    Зачем же? Имеются.

Васильев, поглядев на Светлану и царапая ногтем шинель, тихо говорит:

—    Что ж, три дня, стало быть, еще повоюем!

—    А потом? — приподнимается, задохнувшись, Гречко.

Васильев кривит рот в недоброй улыбке.

—    Сдаваться не будем! — Он яростно, в упор смотрит на Гречко. — А ты что, струсил?!

—    Нет, товарищ ротный, но... может... я думал...

—    Струсил! — как-то странно, нараспев произносит Васильев, медленно засовывает руку под подушку, вытаскивает пистолет, цедит сквозь зубы: — Струсил, старшина?

Славин заслоняет Гречко.

—    Владимир Петрович!

Молчание.

Васильев, уронив пистолет, рывком отворачивается к стене.

—    А знаете что, товарищ старший лейтенант, — вдруг громко говорит Светлана и выходит вперед. — Вы отправьте меня связной, а?! Я пройду, правда-правда! Я все дни как раз про это думаю! — Она улыбается. — Я знаю, как надо пройти. Я придумала. Сперва по траншее, а потом не через дорогу, а направо, к бане, там рыли чего-то, еще до войны, и там лаз... А дальше уж и совсем просто! Я пройду, хотите?

Молчание.

Васильев, повернув голову, долго смотрит на Светлану, ловит воздух запекшимися губами, тихо говорит:

—    Спасибо, дочка! Но только мы сутки еще подождем! Мало ли что может случиться!..

Скоро вечер.

Над немецкими траншеями стелются дымки походных кухонь.

—    Заправляется, гад, — ворчит Симагин и с отвращением принимается грызть черствый сухарь. — Чтой-то он нынче поздно!

Старшина Гречко вытаскивает карманные часы, постукивает пальцем по стеклу.

—    Пять часов, как в аптеке. В семь начинает, в пять на обед идет.

—    Ровно в пять? — интересуется Мыльников.

—    Без трех минут, — отвечает Гречко. — А ты собрался куда, Мыльников? В кино или, может, на танцы?

Мрачный бас из угла уточняет:

—    Он со своей Галей прошвырнуться желает...

Мыльников беззлобно машет рукой.

—    Да будет вам! Я почему про время спросил? Я все насчет Вани Макарова...

—    Макаров не придет! — резко перебивает Славин, опус-

кает на колени автомат, который он разбирал и чистил, говорит негромко, строго, спокойно: —- Он не придет. И нечего его больше ждать. Если б он сумел пройти хотя бы туда, мы б знали об этом!

—    Это точно! — подтверждает со вздохом Гречко.

Секунду помедлив, он достает замусоленный список личного состава и, послюнив чернильный карандаш, старательно рисует в списке против фамилии Макарова жирный крест.

—    Вот так!

И все, замолчав, отводят глаза и с какой-то ненужной поспешностью начинают заниматься ненужными делами: чистят и надраивают пустые котелки, зашивают безнадежно порванные и прожженные гимнастерки, перекладывают и пересчитывают патронные диски.

Светлана сидит на полу возле разбитого, с оборванной крышкой рояля и, наклонив голову, скручивает выстиранные и высушенные бинты,