...Я вернусь... - Александр Аркадьевич Галич

Светлана слушает, смотрит, осторожно делает несколько шагов вперед, останавливается возле книжной полки и вдруг, улыбнувшись, говорит вслух:

—    Я хотела что-нибудь взять на память, но я ничего не возьму, потому что я вернусь. До свидания!

И, покивав по очереди книжной полке, письменному столу, кровати, альпинистскому снаряжению, она возвращается в коридор, выходит на лестничную площадку и скатывается, громыхнув сапогами, по лестнице вниз.

Гречко и Гаркуша в ожидании Светланы, присев на корточки, курят, зыбкий красноватый огонек, прячась в ладонях, переходит от одного к другому.

—    Ну, вот и все! — говорит Светлана. — Пора?

Гречко в последний раз щелкает крышкой карманных

часов.

—    Теперь пора!..

И, точно в ответ на его слова, по соседству, в помещении сберкассы и почты, хриплым лаем заходится пулемет.

—    Пошли! — отчаянно выкрикивает Гречко, и две тени,

метнувшись в полуоткрытую дверь навстречу огню и ветру, мгновенно пропадают в вечерних сумерках...

Бой продолжается всю ночь.

Перед рассветом он ненадолго стихает, а с восходом солнца, в семь утра, как всегда, возобновляется с прежней силой.

Ухает и дрожит земля.

Захлебывается пулемет.

—    Ленту! — хрипло кричит Гаркуша. — Ленту, Митя, давай...

И снова припадает к пулемету. И над его головой, не тронутая ни гарью, ни копотью, сияет на дверце несгораемого сейфа медная дощечка с надписью: «Страховое общество «Россия».

Гремит бой.

Текут из распоротых мешков тонкие струйки песка.

Плача, посылая пулю за пулей, лихорадочно твердит Мамакаев:

—    За нашу дочку сто подлецов положу!.. Тысячу подлецов положу, сволочи!.. Тысячу подлецов положу!..

В зал, пригибаясь, весь в саже, в бурой кирпичной пыли, вбегает Гаркуша, взмахивает руками.

—    Ленты кончились... Все!

Он плюхается на шинель возле Мамакаева, хватает чей-то пустой автомат.

—    Дай патрончика, Джемалдин!

—    Убью! — скрипит зубами Мамакаев. — Не смей со мной рядом лежать, убью!..

—    Я же невиноватый! — морщится, точно от боли, Гаркуша. — Я в траншее оставался, как ротный велел. А она ушла, все честь честью. А тут и началось... Я потом гляжу на дорогу — одни воронки!..

Грохот взрыва.

Бесшумно и медленно, как во сне, как песок в песочных часах, оплывает, оседает стена и, качнувшись, обрушивается в пустоту.

Дымится кирпичная пыль.

Гречко поднимается во весь рост, обеими руками обхватывает живот, и черные пальцы сразу становятся красными.

Но на лице Гречко — ни испуга, ни боли, одно лишь изумление.

—    Вот это уж зря! — говорит Гречко. — Совсем это зря!

Не пригибаясь и не таясь, вскинув голову, будто прислушиваясь к чему-то, что слышно теперь ему одному, он проходит чугунными шагами через весь зал, поднимается

на сцену и тяжело падает, цепляясь руками за писанный маслом задник.

—    Зря! — шепчет он деревенеющими губами.

Трещат автоматные очереди.

Гречко неподвижно лежит на холщовом заднике, и вокруг него, ставшие вдруг живыми, весело пылают яркокрасные маки и золотые подсолнухи, освещенные дымным утренним солнцем...

—    Товарищ старший лейтенант! — докладывает Гарку-ша. — На сегодняшнее число из личного состава роты имеется в наличии девять человек!..

Васильев берет список, проглядывает его, покачивает головой.

—    Вот не знаю, товарищ ротный, — доверительно, понизив голос, говорит Гаркуша, — как санинструктора числить? Пропавшей без вести или как?

—    Не зови ты меня «ротный»! — огрызается Васильев. — Какой я теперь, к чертовой бабушке, ротный?!

Он тщательно складывает список пополам, потом еще раз и еще раз, пока в руках у него не остается маленький бумажный квадратик.

Здесь, в подвале, находятся сейчас все уцелевшие защитники дома «На семи ветрах», весь личный состав бывшего подразделения, кроме лейтенанта Славина и Мыльникова.

За оконцем тяжкая тишина, глухая ночь. Но никто не спит.

Единственная, набранная из последних остатков цигарка переходит по цепочке из рук в руки, и пока один курит, другие деликатно отворачиваются, облизывают языком шершавые губы и глотают слюну.

Отворяется дверь — тяжело дыша, в накинутых на плечи маскхалатах, вваливаются Славин и Мыльников. Задрожав, мечется из стороны в сторону пламя коптилок, пляшут по стенам и потолку тени; и все глаза испытующе, но без особого, впрочем, интереса обращаются на вошедших.

—    Товарищ старший лейтенант! Разрешите...

—    Ну-ну? — нетерпеливо перебивает Васильев. — Что там?

—    Не пройти!

—    Никак не пройти?

—    Никак не пройти.

Васильев сжимает в кулаке бумажный квадратик и, рас-жав пальцы, роняет его на каменный пол. Потом он снимает часы, кладет их перед собой на табурет и, неожиданно оживившись, почти весело говорит:

—    Значит, товарищи, решено? Устроим фрицу напоследок детский утренник с фейерверком и танцами!

—    А что ж! — ухмыляется Симагин. — Помирать, так с музыкой!..

—    Подождем помирать! — сердито говорит Славин.

—    До семи подождем! — соглашается Симагин.

Тишина.

Покряхтев, Васильев осторожно приподнимается, спускает ноги на пол.

—    Вы куда?

—    Встать хочу.

Славин из темноты вяло советует:

—    Не надо, Владимир Петрович, хуже будет.

Васильев усмехается:

—    Хуже не будет!

Закусив губы, тяжело опираясь, он встает, мучительно улыбается. Кажется, что он вот-вот упадет. Но он не падает. И даже делает несколько шагов. И останавливается. И улыбается.

И в это мгновение отворяется дверь — и входит Светлана.

Она босиком, разорванная шинель заляпана кровью и грязью, волосы торчат во все стороны, за плечами болтается чем-то туго набитый и тоже заляпанный грязью вещевой мешок.

—    Товарищ старший лейтенант! — звонко говорит Свет1 лана и очень браво прикладывает руку к непокрытой голове. — Санинструктор Ивашова явилась!..

Васильев смотрит на нее... и падает.

Он падает ничком прямо к ее ногам, и Светлана, охнув, бросается к нему, становится на колени, расстегивает гимнастерку, прислонив ухо к его груди, слушает, бьется ли сердце, одобрительно хмыкает и, подняв голову, начинает деловито и спокойно, как ни в чем не бывало, распоряжаться:

—    Ребята, быстренько поднимете его и положите на койку... И свету, свету побольше! Весь свет, какой есть, давайте сюда!..

Васильев лежит с мокрой тряпкой на лбу, устало и умиротворенно вздыхает. Рядом с ним на койке сидят Светлана и Славин.

За оконцем неохотно и неотвратимо светает. Тянет предутренним холодком. И уже свистит какая-то ранняя птица, безмятежно попрыгивая по колючей проволоке.

Смутно плещется и звенит вода — это у бака над деревянной бадьей, сливая друг другу на руки, старательно и степенно умываются солдаты, фыркают, приглаживают мокрые волосы, надевают чистые белые рубахи из госпитальных запасов.

—    Он так и сказал? — тихо спрашивает Васильев. — Не могу, мол, дать сейчас ни одного человека?

—    Ага! — кивает Светлана. — Так и сказал. И