Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

другую сторону линия упирается в тупик, грустно смотрящий на развалины некогда огромного леспромхоза, от которого вглубь тайги расходились сразу три железные дороги: одна широкой колеи и две узкоколейных. Одна из них достигала поселка Хобот в верховьях Лалы, куда ходил пассажирский поезд. Был ли Хобот очередной аббревиатурой лагерного прошлого? В конце концов, не энтузиастами-добровольцами строились в этой забытой богом тайге железные дороги и поселки. Кто знает… Теперь от Хобота осталось лишь затерянное в чащах урочище.

…Постепенно и платформа, и поселок скрылись за поворотом, а я уже брел по лесной тишине. Солнце зашло за кромку леса, оставляя лишь золотые отсветы на верхушках деревьев. Старые телеграфные столбы передавали немые сообщения из прошлого. В какой-то момент я решил просто прилечь между рельсов и любоваться сменой красок наступающих сумерек да осознавать момент своего существования в этом медвежьем углу. В этом мне помог взявшийся из ниоткуда голос, произнесший: «Здравствуйте», силуэт мужчины с ружьем да его охотничья собака. Я промямлил что-то в ответ и долго провожал взглядом невозмутимого встречного, который вскоре пропал за поворотом. Я живо представил, как сворачиваюсь здесь калачиком и впадаю в зимнюю спячку, как меня заносит опавшей листвой, а потом и первым снегом. Я так часто искал покоя и уединения – разве это не идеальное разрешение этих устремлений? Да еще и рядом с такой душевной железной дорогой.

Ветка на Христофорово, поезд в лесу

Закольцевавшиеся мысли прервал нарастающий гул – и вот уже в конце железнодорожной прямой зажегся огонек прожектора. Точно в мультфильмах Миядзаки, он крался по темнеющему лесному туннелю, волоча за собой последний проблеск светового дня. Я дал несколько круговых движений руками, и вагон замер на остановке по требованию, подобрал меня как местного грибника или рыбака и отправился дальше рыскать прожектором по обступаемой елями колее. Так Христофорово – с его ссыльным прошлым и ускользающим настоящим, бездорожьем и пьянством – запомнилось мне как бесконечный праздник жизни, уюта, света и цвета.

…Сусоловка ушла в туманную даль, а вместе с ней и Вятская, и Вологодская губернии. Сон прерывался еще на миг – только для того, чтобы я мог разглядеть старый деревянный вокзал с дивным названием: станция Савватия. Здесь смешался и старинный заброшенный погост с церковью в честь Савватия Соловецкого на берегу Северной Двины, и полузаброшенная авиабаза – возможно, та самая, что подтолкнула Стэнли Кубрика сбросить атомную бомбу именно на эти места. Слава богу, думаю я, что нет уже здесь рева самолетов, зато стоит на месте старенький вокзал и в тихой пелене раннего утра смотрит на пустынную платформу и наш поезд. Вскоре мы пересекаем по путепроводу магистраль на Воркуту и въезжаем в город Котлас.

Художник на берегу, художник на реке

Могучая ширь буквально сваливается на ступившего за пределы котласского вокзала. Взгляд даже не успевает упасть на прикипевшие к грузному зданию лавочки с пирожками и пивом, маршрутки, идущие в немногочисленные окрестности, да бабушек с вареньем. Нет – отбрасывая житейские мелочи, ты шагаешь бодрым шагом по площади, мимо вознесенного на пьедестал паровоза к монументальному зданию речного вокзала.

Котлас! Смотрящий на слияние двух могучих рек севера: Вычегды и Северной Двины. Великий речной эпос, выросший из перевалочной базы в конце Пермь-Котласской железной дороги. Видевший мучительные военные годы и каторжный труд строителей, первые вагоны с воркутинским углем и мрачное здание Управления Печорской железной дороги, пересыльные лагеря и лесобиржи, пароходы до Архангельска и Сыктывкара. Вот она, могучая ширь Русского Севера, раскинувшаяся перед моими глазами!

Где-то на вершине этих патетических мыслей меня окликает пара котлашан – две девушки внушительной комплектации с компаньоном в коляске. Так я спускаюсь с небес на землю и оказываюсь в гуще культурных событий: ностальгического концерта в городском парке с бегающими перед сценой детьми. За добрую компанию котлашанки любезно просят две баклажки «Жигулевского»; им же будет изобиловать светская жизнь на вечерней платформе ж/д вокзала. Потом я просплю свою станцию и буду стучаться в соседний почтово-багажный поезд на богом забытой станции Панасюк, но все будет это уже так далеко от водной шири…

Столетиями вдоль Северной Двины (ширина ее поймы местами достигает нескольких километров) теплилась практически вся жизнь на протяжении 750 километров от Великого Устюга до Архангельска. В водораздельные леса углублялись разве что охотники да самые отчаянные монахи, ищущие абсолютного уединения. Только в советское время по их стопам потянулись лесозаготовители, а для их нужд нередко строились узкоколейки, подвозившие хлысты леса к пристаням на могучей реке. Крупные поселки связывало пароходное сообщение, а два берега – паромы или лодочные переправы. Но ближе к XXI веку судоходство почти сошло на нет: остались лишь паромы, незаменимые на огромном пространстве без мостов. Но и те нередко нащупывают дорогу через меняющееся русло методом проб и ошибок; однажды я простоял посреди Северной Двины добрых два часа, пока на помощь застрявшему парому не пришло лоцманское судно.

Шел по Двине на пароходе Василий Верещагин – рисовал и фотографировал деревянные церкви. Не отставал от него и Иван Билибин, чьи зарисовки северных храмов пропитаны узнаваемым сказочным шармом. Шел по Двине на пароходе Михаил Пришвин в поисках нетронутых рубками лесов и Берендеевой чащи. Шел по Двине и Игорь Грабарь – писал, замерял, работал. Ходили по Двине англичане, голландцы, великие тотемские мореплаватели и просто жители подвинских земель. Но нам уже не суждено идти по могучей реке, поэтому мы сядем в старый добрый пазик и поедем по дороге вдоль Северной Двины, изредка вылавливая ее из окна. Нечего скрывать и пункт назначения:

– Миша! Баньку мы натопили, котлеток нажарили, пирожки тоже будут. Ну, подвози своих.

– Да, Петрович, вот только к Борисову заедем и сразу к вам!

Борисов по пути к Борису Петровичу стал обязательным ритуалом – натурально духовная пища перед деревенским чревоугодием. Художник-космополит с судьбой, достойной голливудского фильма: сбежавший в иконописцы на Соловки, замеченный свитой из Академии художеств и пробившийся в звездный триумвират пейзажистов благодаря своим отчаянным экспедициям на Крайний Север, свет которого он передавал нежнейшими голубо-розовыми оттенками. Выставлявшийся в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и побывавший на приеме у президента США, он вернулся в свой родной Красноборск, где выстроил гротескную избу с мастерской. Уже после революции он чертил в ней македонские планы магистральных железных дорог, пролегающих через весь север. Увы, преданный забвению в советские годы и так и оставшийся в когорте забытых колоссов своего времени.

Заходя в залу с огромным панорамным окном, выходящим на бескрайнюю долину Северной Двины, всей душой ощущаешь: дух Борисова комплементарен масштабу речной дали. Все эти шубы художника, глыбы льда