Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

Добраться до деревни

Одной из важнейших для меня северных пьес всегда была поездка в вятскую деревню – на родину дедушки, писателя Анатолия Кончица. Само предвкушение этого путешествия завораживало: два поезда, местный пазик, лесная узкоколейка – а потом как-нибудь пешком, среди мха и коряг. Все это напоминало рериховский поиск таинственного Беловодья.

Это самый отдаленный район Кировской области, туда не ведет ни одна асфальтовая дорога, и потому в ходу удивительный пригородный поезд со спальными плацкартными вагонами, где билет до сих пор выписывают от руки. Где-то на полпути он проезжает станцию Безбожник, а следом за ней – Староверческую. Разделяет их всего сорок лет и 13 километров, и обе несут на себе отпечаток своего времени. От многих станций в лес уходят узкоколейки; хочется сойти на каждой и отправиться в мини-путешествие, будто пройти новый уровень в квесте… Но поезд гудит колесами по таежной мгле и ближе к конечной станции Луза начинает выписывать затейливые кривые. Здесь проходит гряда Северных Увалов – образованная ледником линия холмов, тянущаяся через уже знакомый нам Галич на северо-восток. Сама Луза лежит в низине, окруженной этими самыми увалами и рассеченной одноименной рекой, через которую перекинут внушительный мост.

Это моногород, собравший в себе максимальное количество хрестоматийных признаков провинциальной дыры: и заброшенный лесокомбинат, незаметно перерастающий в кладбище, и пыльные разбитые дороги, по которым трясется пазик с партийным баннером, и отсутствие какой-либо историчности, если не считать водонапорную башню на станции Пермь-Котласской железной дороги; зато обилие сайдинга и цветение профнастила.

В морозный ноябрьский день, когда еще не выпал снег, но землю сковало первым зимним цементом, на город быстро опускаются сумерки и обволакивающий печной дым; машины хаотично объезжают ямы, вздымая клубы пыли. Я закутываю нос в шарф и щурю глаза, чтобы увидеть чей-то силуэт, высвечиваемый светом фар в сгустке дыма и пыли. В руках – пакет из «Магнита» с виноградом, тортом и другими гостинцами.

И все же этот странный для москвича город мне невероятно дорог. Вот дом моей тетушки, я сижу на крыльце и глажу кошку. Поверх домов виден склон Северных Увалов, по нему спускается к станции состав. На соседнем участке пасется не пойми откуда взявшийся конь, а по улице нет-нет да и пройдет мужик за пивом или проедут на велосипедах местные дети. В огороде растет сочный лук и крошки-помидоры, которыми меня будут угощать вместе с местной жареной рыбкой. Осенним вечером затопят печь, и под треск дров и бухтение телевизора за столом потекут долгие беседы – о деревне, о семье, жизни и делах вокруг.

Ранним утром местный пазик у вокзала откроет для нас свою узенькую дверь и повезет по ушатанной бетонке в сторону сказочно красивого Лальска. Автобус натужно гудит на подъемах, проезжает исчезающие деревни и ручей с загробным названием Рассоховский Рип. В какой-то момент сквозь накрывающую дрему проглянет открыточный вид: расстилающаяся внизу лесная даль и сверкающие над ней кресты белоснежных храмов. Здесь путнику открывается один из тех самых раскиданных по северу культурных очагов – с историей старинного пути на Сибирь, строгановским барокко и могучими избами местных купцов. Сложно обойтись без клише «здесь остановилось время», когда ходишь по деревянным мосткам вместо тротуаров, затариваешься местными пряниками в старинных торговых рядах и наблюдаешь, как у причала на реке Лала стирают белье. Обед в столовой «Сударушка» обходится в 55 рублей, а мужик с другого конца зала громогласно заявляет: «Эй ты! Ты Иисус Христос, я знаю!» На что я вежливо отнекиваюсь, хотя все вокруг и правда какое-то… божественное. Спрятанная в лесной низине Луза, спрятанный в другой низине Лальск… И это еще не конечная точка.

На заборе из досок шириной в сантиметр-другой акробатическим сном развалился белоснежный кот. Рядом открывает двери очередной пазик, который довезет нас до крайней точки лальской агломерации – поселка с южно-художественным названием Таврический. Снова выезд на вереницу из бетонных плит, по пути – поселок Фабричный с забытыми корпусами старинной бумажной фабрики. В свой первый приезд в Лальск я стал счастливым обладателем одного из продуктов предприятия – туалетной бумаги под названием «Солнышко», грубой, народной плотности. Больше она мне на полках местных магазинов не попадалась, да и по чрезвычайно грустному виду корпусов я сделал вывод: полуторавековой завод приказал долго жить. Тот рулон положил начало моей коллекции редких туалетных бумаг из разных уголков страны. Увлечение продлилось до того момента, как моя любимая бабушка – добрая душа – заглянула в комнату и вспомнила, что дома у нее закончилось это самое добро, а тут у внука имеются запасы. По воле случая жертвой пал самый ценный экспонат – то самое «Солнышко». Я тогда впал в уныние и решил пустить всю коллекцию… Ну, вы поняли – в обиход.

Что ж, за полным воспоминаний Фабричным пазик взбирается на песчаную горку и оставляет нас у сельпо Таврического. Сосны, типовые дома, благодать. Здесь и заканчивается та часть путешествия, которая описана в официальных табелях и расписаниях, поэтому человек неискушенный мог бы поизучать ассортимент сельпо (макароны, гвозди, сапоги), плюнуть да и поехать обратно. Правда, раз в месяц случался удивительный день: автобус шел дальше, до самого Аникино (нашей деревни). Но чтобы дождаться этого «второго вторника каждого месяца», надо было иметь грандиозное терпение.

Вместо этого ранним осенним утром мы находим незаметную дорогу, спускающуюся в сосновый лесок к уютному домику, из трубы которого вьется струйкой дым. Там же открывается целый узкоколейный мир, который у знающего путешественника вызывает трепетное предвкушение новых приключений. Но пока на станции тихо; в немой тишине густого хвойного воздуха на путях стоят вагоны разного назначения и калибра, а вокруг разбросаны десятки трудноописуемых предметов из лесного хозяйства – у каждого наверняка свой сакральный смысл…

Мы открываем могучую дверь в диспетчерскую, где уже кипит жизнь: на бодро гудящей печке закипает чайник, из комнат раздаются голоса, то и дело звонит телефон. Центр управления – массивный стол перед женщиной-диспетчером; на столе развернута исчерченная миллиметровка, называемая графиком движения поездов, а также телефон, рации и журналы. Настоящий праздник аналоговой эпохи! Вокруг стола роятся северного вида мужики – некоторые в традиционных шапках на макушке, с местным говором и в камуфляже. Лесная дивизия – машинисты, лесорубы и другие вахтовые работники – готовятся к 45-километровой поездке по Таврической узкоколейной железной дороге на границу Кировской области и Коми. Будут жить на делянке недели две, потом сдадут пост следующей смене. Растущий спрос на древесину увел заготовки в самые труднодоступные уголки.

Чайник уже вскипел, и