Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

что никто никогда не видел. Очевидцы и свидетели не только нарушают чистоту веры, но даже ослабляют ее. Я верю в чистое чудо, но в зафиксированное поверить мне труднее. Мне кажется, люди просто не думают об этом. Может быть, никто не верил бы в беспорочное зачатие, если бы увидел письмо Богоматери. Или же не поверил бы в письма Богоматери. Да и вообще, как может писать и вообще что-то делать Та, с Которой случилось величайшее из чудес? Мне кажется, Она должна была бы всю жизнь после этого молчать.

Это можно записать формулой. Пусть:

А → В → С → D → Е… —

это естественный ряд.

Тогда:

A → В → … → X → a → b → с → … → С → D → Е → …,

и здесь X — чудо, а, b, с, … — то, что из чуда последовало, и лучше так:

А → В → С → D → Е → … X → а → b → с → d → е → …

То есть чудо было, было с нами и есть сейчас, но всё же оно не связано непосредственно с естественным рядом. Понимание этого — некоторый такт, и в Евангелии есть этот такт. Но если бы:

A → B → X → C → D → E →…,

то есть чудо вошло в естественный ряд как его член, то оно не было бы чудом. — Это одна ошибка. Противоположная ошибка — удалить чудо совсем от нас. Чудо должно быть с нами совершенно реально и конкретно. И я верю, что «Слово стало плотью и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца». Но в письма Богородицы я не верю, и в Евангелии о них ничего не сказано, и слава Богу, что никто никогда не сможет этого доказать, иначе трудно было бы поверить в то, что Слово стало плотью. Ведь если это было бы доказано, то я стал бы сомневаться, что родившийся от Нее — Бог. Но если бы и это было доказано, то зачем верить? И стало бы уже законом природы и таким же недостоверным, как всякое знание. Но вера сильнее и реальнее знания.

10 ноября. Бог должен быть нигде, ничто, никак и еще никогда. Пространство, время, субстанция и качество — вот что неприменимо к Богу. Может, только Кто можно оставить в применении к Богу. Но лишив Его и этого, еще более возвысим.

Церковь — собрание. Где двое или трое соберутся во имя Мое. Зачем собираться вдвоем и втроем? Затем ли, что так легче, или вдвоем и втроем узнаем больше, чем по одному? Ведь главное, подумай о душе. Но также: люби ближнего своего.

Люби Бога и люби ближнего. Любить Бога и значит думать о душе. «Люби ближнего» можно ведь толковать так: не люби себя, то есть подумай о душе. Тогда любовь к ближнему только средство для того, чтобы думать о душе и о Боге. Но зачем собираться вдвоем и втроем? Я не говорю, что этого не надо, раз в Евангелии сказано, что надо. Я только не понимаю и спрашиваю: дается ли этим только поблажка ради нашей слабости; тогда, собираясь вдвоем или втроем, я как раз не думаю о своей душе, но или отдаюсь некоторому приятному стадному чувству, просто избегаю одиночества, чтобы не думать о главном, или отдаюсь тщеславию, рассказывая, как я хорошо и умно думал о душе, или честолюбию и властолюбию — поучая. В лучшем случае я утешаю другого, но и это не так хорошо. Во-первых, я получаю от этого какое-то эмоциональное удовлетворение, которое само по себе, должно быть, не очень хорошо, то есть я думаю: как я хорош. Во-вторых, отвлекаюсь от главного. В-третьих, тому, кого утешаю, даю камень вместо хлеба. Он удовлетворится, ничего не узнав, и лучше уж ему быть плачущим: блаженны плачущие, ибо они утешатся. Но утешение, которое я могу дать, только суррогат. Если же всё это не так, и чтобы молиться, надо не уйти в свою комнату, как говорит Христос, но собраться всем вместе и вообще собрание что-то дает, то что? И здесь я не удовлетворюсь общим ответом, что дается благодать, потому что она дается и одному, или что церковь тело Христово, потому что тело Его — хлеб и кровь Его — вино, или что так легче найти путь, потому что легкий путь не есть еще правильный, и о трудности пути говорит Евангелие. Я спрашиваю ясно и хочу получить такой же ясный ответ:

1. Что такое любовь?

2. Почему надо быть не одному, а вдвоем, втроем, вообще в собрании — церкви?

Это два различных вопроса, и в первом я еще нахожу некоторые оттенки и виды любви, но всё же ответа не нахожу. Но если и найду полный ответ на первый вопрос, второй останется.

Доказанное неубедительно. Наиболее убедительно то, что ускользает от доказательства и вполне неуловимо.

Сон. Он лежал в могиле, и хотели испробовать какой-то способ его оживить. В могиле прокопали дыру на несколько саженей вглубь, он лежал как бы в колодце. Затем надо было уложить его в определенном положении и сделать укол. Я вижу, что на его месте, кажется уже на кровати, лежит другой он. Он же, но другой и как будто уже живой, а тот еще мертв. Второй занимает его место, и я говорю: как же сделать ему укол, если его место занято другим — его двойником? Но вот они на разных кроватях. Тот, кому должны сделать укол для оживления, встал с кровати, делает гимнастику, обтирается, готовится к уколу, а я лежу с другим. Да, еще до этого кто-то назвал одного из них моим отчимом, а другого — отцом, и я всё думал, как же это, я их одинаково люблю, и оба — один и тот же, но всё же один из них в каком-то смысле раньше и, значит, тот — отец. В то время как один из них готовился к уколу, я вдруг подумал: да ведь укол-то надо делать не ему, а тому, кто со мной на кровати лежал, всё перепутали, теперь тот утомился и умрет, а этот не оживет. Значит, на кровати со мной лежал тот, кого надо было оживлять, а оживлять хотели живого. Тогда тот, кого надо было оживлять, встал с кровати и начал готовиться к уколу, но было уже поздно. В это