Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

— Тогда предлагаю уже сейчас решить, что ему делать дальше, после окончания переписи Александрийского кодекса, — сказал первенствующий старец из Лавры.

— Сначала Ватиканский кодекс!

— Нет, сначала сверка с ним библиотек, это важнее, мы сейчас и так тонем в проверках, а если текстов будет ещё больше, это даст нам работы даже не на годы, а десятилетия вперед!

— Я предлагаю архивы!

— Я за письма патриархов!

— Я за императорские указы!

Через несколько минут спорили уже все, перекрикивая друг друга, кроме молчаливого отца Филофея, который сидел молча и улыбался.

— А ты Филофей чего притих? — поинтересовался у него один из старцев, видя такую разницу поведения по сравнению с остальными игуменами.

Тот поднял взгляд.

— Больше всего меня веселит в этой истории, что он только что обменял несколько месяцев или даже лет своей жизни на уроки иконописи и ещё при этом ушел с полной уверенностью, что нас обыграл.

За столом тут же раздались смешки, поскольку так оно и было, широкую улыбку Ученика, явно очень довольного собой, когда он выходил из зала, не мог не увидеть только слепой.

Глава 16

12 ноября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

Это было моё второе посещение самого древнего и крупного монастыря горы Афон, но в первый раз я толком ничего не успел рассмотреть, поскольку прибыл сюда уже в сумерках и почти сразу попал на совет игуменов. Теперь же, едва я закончил переписывать Александрийский кодекс, меня без промедления пригласили в Великую Лавру на встречу с мастером, который должен был обучать меня изографии. Вызвался проводить меня отец Христофор, который теперь шёл рядом и время от времени косился в мою сторону.

Дорога постепенно поднималась вверх по склону, пока впереди наконец не показались стены Великой Лавры. Я невольно замедлил шаг, чтобы лучше рассмотреть монастырь. После Ксенофонта и особенно Дохиара он выглядел чем-то совершенно иным. Дохиар, где монахов было не больше десятка, а многие постройки давно нуждались в ремонте, теперь казался небольшой прибрежной обителью. Даже более благополучный Ксенофонт на фоне того, что я видел перед собой сейчас, выглядел весьма скромно.

Высокие стены охватывали целый комплекс зданий, за ними поднимались башни, корпуса келий, склады, мастерские и, конечно же, огромный собор, возвышавшийся над всеми остальными постройками. Монастырь занимал такую площадь, что больше напоминал небольшой город, чем обычную обитель.

Чем ближе мы подходили к воротам, тем больше становилось людей вокруг. Послушники несли корзины и связки дров, трудники разгружали поклажу, доставленную с пристани, а монахи руководили работами или спешили по своим делам.

— Впечатляет? — усмехнулся отец Христофор, заметив мой взгляд, устремлённый на купол собора.

— Я видел и побольше, — пожал я плечами, — но да, впечатляет.

Впрочем, лукавил я скорее для собственного успокоения, поскольку даже мне было очевидно, что передо мной не просто один из монастырей Святой Горы. Здесь чувствовалось, почему уже многие поколения Великая Лавра считается главным монастырём Афона.

За воротами нас уже ждали. Молодой послушник с поклоном повёл нас через двор, мимо собора, к низкому каменному строению у восточной стены. Внутри пахло яичным желтком, уксусом, толчёным камнем и ещё чем-то кисловатым, и древесным, чего я не распознал. Вдоль стен стояли доски разной величины, одни загрунтованные и белые, другие уже с проступающими ликами, на длинных столах лежали раковины с краской, пучки кистей, ступки и куски минералов, которые ещё предстояло растереть.

В дальнем углу, в пятне света из узкого окна, сидел в кресле глубокий старик. Он был так худ и неподвижен, что я принял его за спящего, но когда отец Христофор кашлянул, голова старца чуть повернулась.

— Привёл? — голос был сухой, словно шелест листьев.

— Привёл, отец Каллист, — отец Христофор подтолкнул меня вперёд, а сам отступил к двери и перекрестившись, вышел. Я оставался жить в Великой Лавре на всё время обучения изографии и при этом получал полный доступ к огромной библиотеке Великой Лавры, всё как мне и было нужно.

Я подошёл ближе к старику и поклонился. Старец смотрел мимо меня, и я понял, что глаза его почти не видят. Руки на коленях мелко дрожали, пальцы были скрючены так, что было понятно, что кисти он давно уже не держал.

— Подойди ближе, отрок. Дай я тебя разгляжу, как смогу, — попросил он и я просто опустился перед ним на колени, и подставил своё лицо под его руки.

Он протянул дрожащую руку, коснулся моего лба, носа, провёл по скулам, но задержался на подбородке.

— Молодой, — удивился он, — мне говорили, что молодой, но не настолько. Сколько тебе лет?

— Тринадцать, отче.

— Странно, молодое лицо и такие старые руки, — он попросил поднять меня руки, и я подставил свою ладонь, под его тонкие пальцы.

— Рука воина, — без колебаний сказал он, — кисть конечно удержит, но сначала ей придётся забыть, что она умеет убивать.

Я молчал, а старик ещё немного подержал мою ладонь и отпустил, прежде чем представиться самому.

— Меня зовут отец Каллист. Я сам не пишу иконы, вот уже семь долгих лет. Руки не слушаются, глаза угасли. Игумены прислали тебя ко мне, потому что я последний на этой горе, кто учился у настоящего мастера. Ты знаешь, кто такой Феофан Грек?

— Нет, отче, — ответил я честно, хотя мог посмотреть конечно сначала в нейроинтерфейсе, но врать ему отчего-то не хотелось.

— Честный ответ, — улыбнулся он и словно отрешился, уйдя в старческие воспоминания.

— Великий был мастер. Расписывал храмы в Константинополе и в Галате, а потом ушёл на север, в земли русов, ещё прежде моего рождения, так что своими глазами я его не видел. Но мой учитель, отец Дионисий, мальчишкой растирал ему краски и стоял у него за плечом, пока тот писал. От него я и перенял всё, что знаю. Меня самого он учил так же, как Феофан учил его, два года я только и делал, что растирал краски и смотрел, как пишет старик. Больше он меня ничему не учил, просто давал смотреть за своей работой.

Отец Каллист замолчал, и я замерев, просто ждал, когда он продолжит рассказ, так и случилось, когда он заговорил снова, через несколько минут.

— Тогда я думал, что это мало, хотел, чтобы он показывал, объяснял, водил моей рукой,