Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

а он говорил только одно — смотри. И я смотрел, как он кладёт лик, как из тёмного выводит светлое, как лицо святого проступает из доски, будто всплывает из глубокой воды. Понял я это лишь через тридцать лет, когда сам стал учить других. Поэтому я спрашиваю тебя сразу воин, чтобы не тратить ни своё время, ни твоё. Ты пришёл, чтобы я водил твоей рукой, или чтобы ты научился видеть?

Я подумал о словах отца Феоктиста про терпение и про то, что здесь время течёт иначе, потом о брате Христофоре, который находил рыбу там, где для меня было пустое море.

— Я не знаю, отче, — снова честно признался я, — пришёл, потому что умею рисовать, не умея этого делать. Подумал, что может быть вы сможете научить меня видеть разницу между живым и мёртвым.

Старик от моих слов засмеялся, тихо и шелестящее, но кашель тут же перебил смех.

— Это не тот ответ, какой я ожидал услышать, но он тоже очень хорош, — покивал он своим мыслям, — плохой ученик знает, чего он хочет, хороший же знает, чего он не умеет. Помоги мне встать.

Я поднялся с колен и подставил ему плечо и руку. Он опёрся и встал, позволяя мне почувствовать, какой же он лёгкий: кожа, да кости, под чёрной тканью. Опираясь на меня, он сделал несколько шагов к ближней доске с тёмным проступающим ликом и остановился перед ней, хотя разглядеть её явно не мог.

— Это пишет брат Геннадий. Способный ученик, руки твёрдые, краску кладёт чисто, канон знает. Посмотри, отрок, что не так с этим ликом?

Я всмотрелся в доску с недописанным образом. Поскольку я не был ни изографом, ни таким выдающимся художником, как Беллини или фра Филиппо Липпи, то я видел лишь то, что здесь зовут тёмным санкирем, поверх него охрение, слои краски, свет, объём и тени. По мне это было сделано слишком старо, но умело, хотя было в этой работе одно, что мне не понравилось.

— В ней нет души, отче, — пожал я плечами, — я рисую так же.

Я сознательно опустил свою работу с Беллини и картину, написанную для Анны, поскольку там очень много привнесли они в то, чтобы Мадонна с ребёнком в конце концов ожила, поскольку если бы я рисовал один, то это была бы просто фотография, как я обычно рисовал, один в один.

Старик повернул ко мне незрячее лицо, я увидел его выцветшие, почти до белого цвета глаза, но мне показалось, что он смотрит прямо мне в душу.

— Значит, я буду учить тебя видеть, на большее меня уже не хватит, — удовлетворённо кивнул он, — сейчас я приставлю к тебе брата Геннадия, он научит тебя готовить доски и подготавливать темперу. Когда ты будешь готов, мы продолжим.

Я всё это умел делать, зря что ли учился у фра Филиппо Липпи и у Беллини, но выпячивать себя? Здесь в монастырях я давно уже понял, что это не приветствуется.

— Хорошо отче, — смиренно кивнул я, — как скажете.

* * *

Долгих два часа я слушал, как приставленный ко мне брат Геннадий подробно объяснял порядок работы. Что можно брать, что нельзя, где хранятся доски, кто выдаёт краски, в какой последовательности готовится левкас, как растираются минералы и что считается допустимым, а что нет. Я в основном молчал и лишь кивал, поскольку флорентийская, венецианская и греческая школы хоть и отличались друг от друга, но материалы использовали почти одни и те же. Различались названия, некоторые приёмы и порядок работы, однако доска оставалась доской, яичный желток — яичным желтком, а минералы всё так же приходилось растирать в порошок. Так что по большей части мне приходилось запоминать лишь греческие названия того, что я уже знал по-венециански и по-флорентийски.

Интересное началось как раз тогда, когда он вручил мне каменную ступку с пестиком и сказал растереть охру, и потом видя, как я это делаю, на его лице появилось обиженное выражение.

— Ученик, ты что? Можешь всё это делать сам? — спросил он у меня.

— Могу, отец Геннадий, — кивнул я, заканчивая работу и пересыпая получившийся порошок в раковину под заготовку этой краски.

— Так ты уже работал в мастерской? — продолжил недоумевать он.

Я кратко кивнул.

— Почему тогда молчал?

— Я узнал разницу в греческих и венецианских названиях материалов, отец Геннадий, — я поднял на него полный смирения взгляд, — для меня это было полезно.

Монах с таким изумлением на меня посмотрел, но видя, что я не смеюсь и говорю абсолютно серьёзно, он успокоился.

— Странный ты ученик, — наконец признал он, — но может быть именно поэтому тебя прислали к отцу Каллисту.

Он немного помолчал, но затем предложил лучший для нас обоих вариант.

— Слушай, если ты многое знаешь, то давай лучше ты спрашивай меня, а я буду отвечать тебе на вопросы? Так будет значительно быстрее для нас обоих.

— Спасибо, отец Геннадий, — я ему поклонился, — я был бы признателен вам за заботу и ученье.

* * *

15 ноября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

— Отец Каллист, мне нечему больше его учить, — сказал брат Геннадий, когда привёл меня к старцу, смотрящему за работой других братьев.

— Почему? — тот поднял свой бесцветный взгляд на нас.

— Он уже работал в мастерской художников, умеет готовить доски и темперу, я лишь показал ему, как это делается у нас, — пожал тот плечами, — но дальше есть смысл ему этим заниматься, только если вы так скажете, отче.

Я с благодарностью посмотрел на монаха, поскольку не просил его об этом, тот сам пришёл к этому выводу и видимо сэкономил мне кучу времени.

— Это он тебя на это надоумил? — хмуро поинтересовался отец Каллист.

— Нет отче, — покачал тот головой, — я сам пришёл к этому.

— Хорошо, благодарю тебя за честность, брат Геннадий, — старец подумал и продолжил, — можешь заниматься своими делами, я продолжу с Учеником сам.

Тот поклонился и вышел из мастерской, оставив нас одних.

— Значит то, что ты сказал, что умеешь рисовать, не умея этого делать, это правда, — не спросил, а констатировал он факт, — что же, тогда я дам тебе проявить себя.

Он поднял руку