Песни седого Арала - Владимир Иванович Тюриков

отдалении от юрт на двести-триста шагов и дожевывали жвачку. Некоторые уже поднялись на ноги и неторопливо бродили по песчаным барханам, подступавшим к юртам почти вплотную. На телевизионной антенне, укрепленной на связанных один за другим длинных шестах и вознесенной на двадцатиметровую высоту, сидела неведомая птица и чистила перья.

Время было еще совсем раннее, и солнце только угадывалось за барханами и верблюжьими спинами там, куда уходила бугристая песчаная пустыня. Его первые лучи вскоре коснулись верхушек юрт и осветили склон горного отрога, тонувшего в песках. На самом окончании этого склона, кое-где поросшего темно-бурой высохшей травой, и стояли две юрты чабанов, чуть ниже с левой стороны, если смотреть на восходящее дневное светило, тянулась труба водопровода и заканчивалась колодцем из бетонных колец. Там же стоял сварной металлический бак и длинное корыто для овец. Левее и ниже был устроен из жердей, привязанных к кольям, загон для овец.

Мы поднялись на песчаный бархан, начерпав полные туфли не успевшего остыть за короткую летнюю ночь песку. С этого бархана увидели несметные полчища других барханов, и от этой однообразной картины тоскливо защемило сердце. Да, нелегко человеку оказаться один на один с такой пустыней, где и растительности почти не видно, если не считать нескольких пучков травы или чахлый кустик саксаула, уцепившийся за бок бархана.

Семья у чабана Ургенчбая Утепбергенова большая: одиннадцать человек детей — семь дочерей и четыре сына. Старшая дочь вышла замуж и с родителями не живет. Остальные все при них. Да еще сноха, жена старшего сына Куралбая — расторопная и боевая красавица Умитгуль, комсомолка и тоже чабан.

— Старшим чабаном на ферме, — рассказывал нам вчера Уразбай Шакиров, — не отец, а сын Куралбай. Он с женой и двумя сестрами Олтын и Алмагуль пасет основную отару. Отец с матерью пасут отару баранов-производителей. Куралбай, несмотря на молодость, опытный чабан, родился и вырос на пастбище. У них в роду все с незапамятных времен чабаны. И дед Куралбая, и его прадеды — все пасли овец здесь, в Аччибулаке. Во время окотной кампании 1978 года они получили от каждых ста овцематок по сто шестьдесят ягнят. За это Куралбай на районном слете животноводов премирован мотоциклом «Урал». Имеет он и правительственную награду — медаль «За трудовую доблесть».

Пока гости просыпались и умывались, а хозяйки — молодая и старая — занялись приготовлением завтрака, Куралбай вывел свой мотоцикл «Урал» и собрался ехать.

— Куда? — поинтересовались мы.

— Как куда? — улыбнулся он. — На работу. Овец надо посмотреть на пастбищах. Как заночевали, все ли пришли на водопой, — он наступил ногой на заводной рычаг, и мотор «Урала» заработал ровно и мощно.

— А можно и мы с вами? — спросили мы.

— Пожалуйста. Места хватит, — он кивнул на заднее сиденье и откинул клеенчатый полог на коляске.

Мотоцикл помчался через барханы, и вскоре мы заметили темное пятно вдали. Это была отара, она направлялась с дальнего пастбища, где ночевала, к водопою.

Куралбай остановил мотоцикл метрах в трехстах от овец и пошел к ним пешком. Мы слезли с машины и остановились поодаль, боясь спугнуть животных.

Мы смотрели на овец, и для нас они все были одинаковы, а Куралбай о каждой мог рассказать целую историю. Их он прекрасно отличал и по внешним признакам, и по характеру поведения.

— Вот эта каждый год дает по два ягненка, и вот та, и та тоже. А эта сама черная, а ягнята уже второй год серо-золотистые, красивые. Такой каракуль больше ценится.

— Нравится тебе, Куралбай, твоя работа? — спросили мы у молодого чабана. — Не думаешь, как другие, сбежать в город или здесь же в совхозе подыскать другую работу?

Куралбай рассмеялся, пожал худыми плечами.

— Нет, не собираюсь, и работа мне очень нравится. Нужная работа. И мне, и людям. И овец я люблю. Да разве эту степь сравнишь с городскими улицами. Там теснота, шум, грохот, все пропахло насквозь бензином, а тут простор, и все, что нужно человеку, у меня есть. Телевизор я каждый вечер смотрю, как и всякий горожанин. В юрте летом прохладно, зимой тепло. Электрический свет так же горит, и газ можно привозной установить в баллонах, пусть горит в газовой плите. Хотя, по правде сказать, пища, приготовленная на очаге, по-моему, вкуснее. Нет, степь я люблю и ни на что не променяю. Здесь в Аччибулаке жили мой дед, живет мой отец, и я жить буду. Совхоз наш молодой, многое начинается заново. Приезжайте к нам лет через пять, увидите, как здесь будет. Хотя об этом вы можете спросить у директора или нашего парторга, они вам лучше расскажут о планах совхоза на будущее.

Куралбай, невысокий, стройный, с немного заостренным строгим профилем и жизнерадостным взглядом, сидел на мотоцикле прямо и непринужденно, широко расставив руки на руле и глядя с чуть заметным прищуром глаз. При взгляде на него невольно думалось: вот он, истинный хозяин земли своей, любящий ее и преданный ей всей душой, знающий, ради чего живет и работает, любящий и степь, и овец, и голубой простор неба, и солнце над головой, и ветер. Любовь эту воспринял он по наследству от отца своего Ургенча Утепбергенова, в младенчестве впитал с молоком матери, которые передали ему все, что получили от дедов и прадедов. Пройдут годы, состарится Куралбай, как и его отец, будут уже его сыновья и внуки пасти отары овец в этой бескрайней степи. Многое к той поре изменится в жизни, много разных технических чудес и новинок навыдумывают для собственного удобства и облегчения труда люди, но и эта степь, и эти отары овец, и это небо, и это солнце, и, может быть, даже такие юрты останутся неизменными и постоянными. Да еще останется неизменной любовь к родной земле и к труду чабана.

Из-за барханов вдали показались юрты. К колодцу на водопой неторопливо тесной гурьбой тянулась отара. Овцы шли не спеша, не обращая внимания на людей, на стоявшие возле юрт машины. Стадо преградило нам путь, и ни одна овца не шарахнулась в сторону, не уступила дороги. Так и стояли мы, ждали, когда все они пройдут мимо. Крупные и важные, они степенно переступали ногами, оставляя после себя на выглаженном за ночь ветром песке сотни маленьких вмятин-следов.

Куралбай негромкими гортанными звуками ласково поторапливал их, хотя ни ему, ни овцам спешить было некуда. День только начинался, один из многих дней жизни, в чем-то похожих друг на друга простотой будничного непрерывного труда. Мы были свидетелями того, как начинался один из многих трудовых дней Куралбая Утепбергенова, и, казалось бы, все