Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

роли? Ясно, что Ибс и его приток Урль упомянуты отнюдь не для указания на южную границу Энсского леса на всем его протяжении, а в более узком смысле — давая понять, что альтайхские владения располагались в той части леса, где Урль впадает в Ибс. Локализации, предложенные X. Вайглем, вполне соответствуют этим заключениям.

В свете сказанного обозначается еще одно обстоятельство, немаловажное для понимания сути дела: участок Дуная примерно от Нойштадля на востоке и окончания Энсского леса на западе был опасен для судоходства, так как здесь находилась так называемая «Грайнская быстрина» (der Greiner Strudel). Следовательно, прибывавшие кораблями по Дунаю товары в каких-то удобных местах выше и ниже Грайнской быстрины должны были перегружаться на возы, чтобы обойти опасное место посуху, по упомянутой «законной дороге» вдоль южного берега Дуная (независимо от проблемы локализации Ruzaramarcha аналогичная мысль уже высказывалась: Lampel, 1902, s. 24-25 и Anm. 1; Mitterauer, 1964, s. 347; Koller, 1995, s. 285). Ha западе местом такой перегрузки товаров служила таможня в Энсе (Назаренко, 19936, с. 82-83, коммент. 37), а на востоке оно могло находиться в Ruzaramarcha или поблизости — во всяком случае, на такую мысль наталкивает ее местоположение при восточной оконечности Грайнской быстрины. Тем самым мы получаем и ключ к разгадке названия «Русской марки»: присутствие купцов из далекой Руси было достаточно ярким признаком, способным закрепиться в названии местности. В этой связи нельзя не отметить одной красноречивой детали. В разбираемой грамоте Людовика Немецкого среди подтверждаемых королем владений Альтайха в Восточной марке, помимо Scalcobah, названо еще одно имение (villa) — «ad Biugin». В отличие от первого, оно достаточно уверенно отождествляется с нынешним Persenbeug близ устья Ибса (Kehr, 1934, р. 157; Ludvíkovský, 1969, s. 63, not. 9; Weigl, 1, №B159), т. e. неподалеку от следующей за Энсом вниз по Дунаю таможни «Раффельштеттенского устава» Eperaesburch (Telon. Raffel. VII, р. 251; Назаренко, 1993б, с. 64, 66, 96-97, коммент. 50). Естественно, что влиятельный и богатый монастырь стремился владельчески утвердиться поблизости от экономически важных пунктов (таможен, рынков и т. д.), к числу которых, по нашим наблюдениям, относилась и Ruzaramarcha.

Идя по следам наших изысканий, О. Прицак высказался и по поводу Ruzaramarcha из документа 862/3 г. (Pritsak, 1986, р. 50-51). Со свойственной ему размашистостью гарвардский историк просто отождествил ее с «Русской маркой» из совсем другой эпохи и совсем другой области — с «marchia Ruthenorum», административной единицей Венгерского королевства, упоминаемой тремя веками позднее в «Житии зальцбургского архиепископа Конрада» (Vita Chunr. Salisb., cap. 18, p. 74). Эту идею нельзя признать удачной. Мы далеки от того, чтобы считать предложенную нами в свое время локализацию «Русской марки» из «Жития Конрада» (в междуречье Дравы и Савы: Назаренко, 1978, с. 302-306) доказанной, хотя употребление применительно к этому району термина marchia в XII–XIII вв. удостоверено другими источниками (см. примеры: Györffy, 1959, s. 22-24). Но даже если допустить, что «marchia Ruthenorum» располагалась на австрийско-венгерском порубежье, то дистанция от венгерской границы в районе Братиславы до Энса, близ которого находилась Ruzaramarcha, все равно чрезвычайно велика.

Итак, во-первых, мы получили еще одно основание полагать, что носители имени «русь» были известны в Восточной Баварии не только в начале X в., но и много раньше — в середине IX в., а если учесть, что к моменту фиксации топонима актовым источником, он, понятно, некоторое время уже существовал, то и того раньше. Во-вторых, само местоположение Ruzaramarcha на торговом пути вдоль Дуная указывает на то, что эти носители имени «русь» были скорее всего купцами, как и «руги»-русь «Раффельштеттенского устава». И, наконец, в-третьих, выясняется, что путь, которым русские купцы середины IX в. приходили в Баварскую восточную марку (с востока по Дунаю), был не таким (или по крайней мере не только таким), каким его приходится реконструировать по данным «Устава». По всей вероятности, вторжение венгров в Паннонию в конце IX в. заставило искать более северные и западные маршруты, в частности — через Прагу; не исключаем даже, что не в последнюю очередь именно этим объясняется активное развитие Праги в экономический и политический центр с рубежа IX–X вв.

Приведенные лингвистические соображения, уводящие нас далеко в глубь IX в., заставляют всерьез отнестись к утверждению составителей «Раффельштеттенского устава», что они не создают новых норм, а лишь восстанавливают таможенный обычай, как он соблюдался при Людовике Немецком и Карломане, т. е. в середине—третьей четверти IX столетия, хотя, вообще говоря, к подобным заявлениям надо относиться cum grano salis как к стереотипным оборотам, обычно сопровождавшим юридические обоснования такого рода документов и связанным с типичным для средневековья представлением о древности как критерии правовой справедливости (Гуревич, 1972, с. 150-151); ср., например, «древние справедливые пошлины» в «Диденхофенском капитулярии» («antiqua et iusta telonea»: Capit. Theod., cap. 13, p. 125) или утверждение трирского архиепископа Бруно в уставе 1104 г. из Кобленца, что, создавая устав, он «тщательнейшим образом исследовал, какие пошлины взимались в этом месте по древним законам» («...quidve in eodem loco thelonei antiquo iure solveretur, diligentissime exquisivit»: Telon. ConfL, p. 3).

Высказывая на основании грамоты Людовика Немецкого от 862/3 г. предположение, что в то время русские купцы могли приходить в Баварскую восточную марку с востока по Дунаю, мы тем самым еще не предрешаем ответа на вопрос, каким путем они попадали на Дунай — через (позднейшие) венгерские земли, как то рисуют нам источники XII–XIII в., или, скажем, через Моравию, спускаясь по Мораве. Последний маршрут выглядит более вероятным, потому что торгово-административные центры Моравского государства могли также представлять интерес для купцов из Руси. Даже в начале X в., т. е. уже после появления венгров в Центральной Европе, моравские рынки, по свидетельству «Раффельштеттенского устава», продолжали сохранять привлекательность для немецких купцов. Сообщение с ними в то время происходило, вероятно, не по Мораве, а по сухопутной дороге, которая уходила на север от Дуная уже в районе Кремса (Csendes, 1969, s. 140-141, 176-177), тогда как торговые контакты с территориями, располагавшимися ниже Маутерна по Дунаю, судя по молчанию о них в «Уставе», уже были прерваны из-за венгерского нашествия (попытка редуцировать в этой связи масштабы венгерской опасности [Koller, 1995, s. 283-295, особенно 286-287], не выглядит убедительной). Не вдаемся здесь в полемику, развернувшуюся вокруг проблемы, где располагались коренные, центральные области Великоморавской державы — Μεγάλη Μοραβία Константина Багрянородного (Const. DAI, cap. 13.5, 38.58, 40.33, 1967, p. 64, 172, 176; 1989, с. 52, 160, 164), — инициатором которой стал И. Боба с экзотической гипотезой о якобы