Бастард Александра. Том 4 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов

— Всегда обожал образность и живость твоих выражений, но ты все-таки поосторожней, ведь царя оскорбляешь. А вдруг запомнит⁈

— Да пусть помнит! — Барсина отмахнулась как от неважного, а затем, нагнувшись к мальчишке, состроила ему страшную гримаску. — А если забудешь, то я тебе обязательно напомню, кто я есть и почему меня стоит бояться!

Очень довольная собой «мамочка» выпрямилась, а я смотрю на сжавшуюся фигуру парня, на его полные слез глаза и думаю:

«Да уж, не боец! И в кого он такой? Точно не в отца!»

На этом решаю свернуть семейную часть встречи и веду мальчишку к ждущим нас лошадям. Уже издали, узнав меня, Софос радостно заржал и порывисто затоптался на месте. Стремянной чуть ли не повис на узде, пытаясь его сдержать, но я останавливаю его:

— Да погодь ты! Дай ему друга встретить!

Тот ослабил поводья, и Софос сразу же ткнулся мордой мне в лицо, словно бы ощупывая своими теплыми губами. Удовлетворившись самым детальным обследованием, он довольно всхрапнул и ткнул меня в плечо: мол, а где гостинцы?

— Не боись! Будет тебе угощение! — Наглаживая большую лошадиную голову, протягиваю руку назад, и Феодот вкладывает мне в ладонь заранее подготовленное яблоко.

С недавних пор он — новый глава моей охраны. За последние месяцы я как-то уже привык к этому уверенному и по-солдатски педантичному человеку, но назначил его главным телохранителем не из-за этого. Просто подумал, что моей охране нужна новая кровь. Арета в тюрьме, а охраняют меня по-прежнему ее подчиненные. Это неправильно! Тут либо ее возвращать, либо подчиненных расформировывать. Поэтому я решил так: пусть Феодот посмотрит на них своим суровым взглядом синтагматарха и решит, кого оставить, а кого гнать взашей.

Пока Софос жует, я оборачиваюсь назад, и мои глаза вновь упираются в горбуна. Его сияющая глуповатым довольством рожа невольно рождает у меня здравую мысль.

«Времени в обрез, так что затягивать с допросом нельзя, — взгляд на автомате перескакивает с шута на огромный живот Эйрены, и у предыдущей мысли появляется дополнение: — но так, чтобы жена не узнала и не истерила раньше времени».

Бросаю взгляд на Феодота и вижу, что от него не укрылась моя озабоченность. Он вслед за мной посмотрел в сторону скачущего вокруг Эйрены шута, а я, перед тем как сесть на коня, склоняюсь к самому его уху:

— Сегодня ночью доставь ко мне этого горбуна, но так, чтобы ни одна живая душа об этом не проведала.

Глава 16

Столица Восточного царства Гераклея Великая, начало августа 311 года до н. э.

Вхожу в комнату и в желтом свете четырех свечей вижу лежащего на полу человека с мешком на голове.

Недоуменно оборачиваюсь к Феодоту.

— Мешок-то зачем?

Тот пожимает плечами.

— Да так, на всякий случай! Ты сказал, чтобы ни одна живая душа не узнала, а этот хоть и карла, но все ж тоже тварь божья.

Такой буквоедский педантизм Феодота мне по душе, но про себя я не сдерживаю иронии.

«Ну, это-то, пожалуй, лишнее!» — усмехнувшись, киваю ему на пленника.

— Сними!

Пока Феодот стаскивает с головы Сократеса мешок, я беру табурет и ставлю его рядом. Сев, закидываю ногу на ногу и в упор рассматриваю горбуна. Тот ошарашенно крутит головой, стараясь понять, что происходит и где он сейчас, но в его движениях я не нахожу дерганой суеты того, кто в глубине души осознает за собой вину.

«Одно из двух, — мысленно ставлю диагноз, — либо он чист как ангел и совсем не чувствует за собой никакого греха, либо у него железные нервы».

Горбун тем временем уже совсем очухался.

— Какого демона⁈ Да вы знаете кого… — посыпалась было ругань, но тут его взгляд уперся в меня, и голос разом осекся.

— Великий царь? — с неподдельным изумлением процедил он и тут же бухнулся на колени.

— Да простит Господин мой невежество рабу своему Сократесу! — затараторил он живо. — Ведь не узнал со слепу! Глазами-то я слаб совсем стал. Да простит мне…

Поморщившись, обрываю его на полуслове.

— Не вопи! — И тут же встречаю уставившийся на меня напряженный взгляд. — Сейчас я задам тебе один вопрос, и если твой ответ меня устроит, то ты выйдешь отсюда живым и невредимым. А ежели нет…

Не заканчиваю предложение, поскольку вижу, что горбун отлично понял: его жизнь в этот момент повисла на волоске. Он съежился, не спуская с меня глаз, — мол, я весь во внимании, спрашивай.

Держу его в напряжении еще пару мгновений, а затем произношу тихо, но с ледяной ноткой в голосе:

— Кто приказал тебе убить Далину?

— Кого⁈ — Лицо горбуна искривилось в искреннем непонимании. — Да простит меня Великий царь…

Вновь жестко обрываю его и давлю, повышая голос:

— Полтора года назад в поместье Римала ты убил дочь Антигона! Кто приказал тебе сделать это? Отвечай!

Глядя мне прямо в глаза, Сократес отчаянно захлопал ресницами, пытаясь вникнуть в суть того, что ему предъявляют, и вдруг его лицо искривилось радостной гримасой:

— Я вспомнил! Я вспомнил, о чем говорит Великий царь! Точно, помню тот день: весь двор целую неделю стоял на ушах, все только и говорили, что кто-то убил царскую наложницу.

Молча упираюсь в него ледяным взглядом, но морщинистое лицо горбуна продолжает светиться от счастья:

— Я почему запомнил! — радостно затараторил он. — Ведь за день до того моей госпоже, Великой царице Эйрене, принесли целую корзину персиков, а госпожа чувствовала себя неважно и отдала ее мне. Потому что знает, что я этот фрукт страсть как люблю.

— Короче! — рявкаю на разговорившегося пленника, но тот, словно не слыша, все так же бормочет с блаженным выражением лица.

— Вот уже не думал я тогда, страдая на горшке, что сии мучения жизнь мне спасут когда-нибудь. — В тот же миг, увидев мои грозно сдвинутые брови, он опомнился: — Я же и говорю: сожрал я эти персики как раз в вечер до того дня, а следующий рассвет встретил уже сидючи на горшке, и весь день из меня вытекали те фрукты вместе с жизненными соками. Чуть не сдох! Хвала Олимпийским Богам, что позволили еще пожить…

Сократес закатил глаза к небесам, но я не даю ему отвлечься.

— Кто-то может подтвердить твою байку? — вкладываю в вопрос жесткое недоверие, но в душе уже не сомневаюсь — горбун не врет.

— Дак кого хошь спросите! — Сократес совсем расслабился. — Хоть госпожу царицу, хоть служанок ее или рабынь. Меня весь день звали — и