История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

на остров Хиос, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, он обнаружил, что ум молодого принца был предубежден и раздражен против него из-за Лоллия. Более того, его заподозрили в том, что он связался с несколькими центурионами, давно ему преданными, и через них пытался вызвать волнения среди военных. Август написал ему об этом, и чтобы оправдаться, Тиберий умолял назначить ему надзирателя, любого ранга, который бы наблюдал за его поведением и докладывал о всех его поступках. В крайней тревоге он стал избегать всего, что могло вызвать малейшее подозрение, вплоть до отказа от верховой езды и упражнений с оружием, сменив тогу на греческое платье.

Он провел в этом печальном состоянии около двух лет, с каждым днем все больше подвергаясь презрению и ненависти. Знаки этого он получил от Архелая, царя Каппадокии, который впоследствии горько пожалел об этом. Жители Нима разрушили его статуи. Наконец, во время веселого пира кто-то предложил Гаю немедленно отправиться на Родос, если он пожелает, и привезти голову изгнанника. Так при дворе называли Тиберия.

Опасность стала серьезной, и Тиберий удвоил усилия, чтобы добиться возвращения. Ливия поддержала его; однако Август не соглашался, пока не получил совета от своего сына Гая. К счастью для успеха этого дела, молодой принц к тому времени разочаровался в Лоллии и потому стал благосклоннее к Тиберию. Он уступил, и Тиберию разрешили вернуться в Рим, но с условием вести частную жизнь, не принимая участия в государственных делах.

Как видно, перспективы были не блестящими и не сулили ему того возвышения, которого он вскоре достиг. Тем не менее, если верить Светонию, он вернулся, полный великих надежд, основанных главным образом на предсказаниях астролога Трасилла, которого держал при себе во время пребывания на Родосе. Прежде чем довериться ему, Тиберий подверг его испытанию, которому не выдержали многие другие и стали его жертвами. Ибо Тиберий, снедаемый честолюбием в своем уединении и не теряя из виду империю, между которой и ним, как он считал, стояли лишь две головы, охотно обращался к этим обманщикам, выдававшим себя за знатоков будущего, чья наука заключалась лишь в хитрости и шарлатанстве. Подобные дела всегда совершались втайне, и вот как поступал Тиберий.

У него был дом на морском берегу, на крутых скалах. Вольноотпущенник, единственный, кому он доверял, человек невежественный и крепкого телосложения, проводил астролога по трудным и опасным тропам к дозорной башенке на вершине дома; а на обратном пути, если Тиберий подозревал в словах прорицателя обман и ложь, вольноотпущенник сбрасывал его в море у подножия скал, погребая вместе с ним тайну своего господина.

Трасилл, приведенный, как и другие, на вершину скалы, сумел угодить Тиберию, пообещав ему империю, а также благодаря искусному и остроумному обороту всех своих речей. Пораженный и потрясенный, Тиберий спросил, сможет ли он составить свой собственный гороскоп и, сравнив час своего рождения с текущим положением звезд, сказать, что ему сейчас грозит или на что надеяться. Астролог, несомненно знавший о судьбе своих предшественников, взглянул на звезды и содрогнулся: чем дольше он вглядывался, тем сильнее дрожал; наконец, он воскликнул, что ему угрожает великая и неминуемая опасность. Тиберий убедился в его искусстве, ибо этот опыт казался ему не допускающим сомнений: он обнял его, успокоил и с тех пор считал одним из ближайших друзей. Он не ограничился тем, чтобы советоваться с ним и с доверием и покорностью слушать его ответы, которые принимал за оракулы: он сам захотел овладеть этой прекрасной наукой. На Родосе у него было достаточно досуга, чтобы брать уроки у Трасилла, и он преуспел настолько, что прослыл автором предсказаний, которые сбывались.

Когда он вернулся в Рим, он надел тогу зрелости на своего сына Друза; и тут же, уступив ему свой дом, бывший домом Помпея, переехал на Эсквилин, в дом Мецената. Там он жил спокойно и без должностей вплоть до смерти Гая, не вмешиваясь в государственные дела и ограничиваясь заботами частного лица.

Это состояние темного досуга длилось еще почти два года. Он вернулся в Рим около июля года, когда консулами были Вициний и Алфен. Гай Цезарь умер двадцать первого февраля текущего года, а двадцать седьмого июня следующего года Тиберий был усыновлен Августом.

При усыновлении Август заявил под присягой, что его поступок был продиктован благом и пользой республики; и в этом заявлении, столь лестном для Тиберия, было много правды: Август видел в нем способности к войне, твердость в поддержании дисциплины, проницательный ум, умение разбираться в людях и назначать их на подходящие должности. Это были великие качества, сулившие правителя, чье правление пойдет на благо государству.

Мне кажется, поэтому следует считать злостной клеветой слухи, ходившие тогда, будто Август намеренно выбрал плохого преемника, чтобы его больше жалели: во-первых, правление Августа не нуждалось в сравнении с дурным князем, чтобы его ценили и любили; но более того, факты ясно показывают, что Август обратился к Тиберию лишь после того, как исчерпал все другие возможности – Марцелла, Агриппу, двух Цезарей, своих приемных сыновей. Таким образом, он не выбрал его, строго говоря, но в некотором роде принял его из рук судьбы и не считал, что получил дурной дар.

Не то чтобы среди достойных качеств, которые он в нем находил, он не замечал недостатков, которые его совершенно отталкивали: дикую грубость нравов, которая его возмущала, так что если он вел веселую и шутливую беседу, а Тиберий появлялся, он тут же менял тему; ледяную медлительность, делавшую даже его речь тягостной, так что однажды Август воскликнул: «Как я жалею римский народ, которому суждено попасть под эту тяжелую челюсть!»; и, поверх всего, глубокую скрытность, заставлявшую опасаться, что все добродетели, которые проявлял Тиберий, – не что иное, как замаскированные пороки. Август так хорошо чувствовал эти недостатки, что упомянул о них в сенате, когда просил для Тиберия трибунскую власть вскоре после усыновления. В речи, которую он, по обыкновению, зачитал по этому поводу, он бросил несколько двусмысленных слов о некоторых странностях во внешности и поведении Тиберия и сделал колкие извинения, которые на деле были упреками. В своем завещании он дал понять, что усыновил Тиберия потому, что жестокая судьба отняла у него его сыновей, Гая и Луция Цезарей: иными словами, он считал его лишь заменой. Наконец, утверждают, что прежде чем решиться, он обратил взор на Германика, сына Друза и внука своей сестры Октавии, человека бесконечно милого, пользовавшегося всеобщим уважением и любовью. Но, помимо того, что Ливия, чье влияние на него было очень велико, отговаривала его, надо признать, что было бы жестоко предпочесть племянника, младшего сына, дяде, старшему в доме, и юношу девятнадцати лет зрелому мужу, доказавшему свою состоятельность на важнейших постах.

Из всего этого, как мне кажется, следует, что Август считал, что в сложившихся обстоятельствах не может поступить лучше, чем сделать Тиберия своим преемником; и за неимением идеального он удовлетворился наилучшим из возможных. Можно даже сказать, что при жизни он имел основания быть довольным своим выбором; и его уважение к Тиберию, долго смешанное с некоторой антипатией, очистилось и возросло, когда он увидел, как тот отвечает его ожиданиям.

В частной жизни Тиберий проявлял совершенную скромность. После усыновления он держался как сын, подчиненный отцовской власти: так что, не считая себя собственником чего-либо, он не делал подарков, не освобождал рабов, и если ему доставалось наследство или завещание, он принимал его лишь с согласия Августа, испрашивая разрешения пополнить свой карман. На государственных должностях, как мы увидим, он действительно стал опорой империи.

Однако, усыновляя Тиберия, Август не хотел сосредоточивать все свои надежды только на нём. Одновременно он усыновил Агриппу Постума, последнего из своих внуков, и хотя у Тиберия уже был сын, достигший, как я упоминал, юношеского возраста, император обязал