Оборотень по объявлению. Зверь без сердца - Наталья Александровна Буланова

Меня словно приглашают. Обещают. Манят.

Что-то древнее и первозданное щелкает в мозгу, заставляя все существо нестись сломя голову.

Я ломаю низкорослые сосны, не замедляя бега. Проваливаюсь по грудь в трясину болота – и вырываюсь оттуда одним мощным толчком.

Грязь, хвоя, мох – все это лишь фон, жалкая помеха, сквозь которую пробивается тот единственный, дразнящий шлейф.

Вылетаю из леса на опушку, залитую поздним солнцем. Легкие горят, шерсть на боках тяжела от грязи и воды.

И только сейчас я понимаю, куда меня принесли лапы: в схрон одежды в лесу.

Сухожилия натягиваются струнами, мышцы дрожат от перенапряжения, и уже через мгновения не лапы утопают в траве, а человеческие ноги.

Запах должен стать глуше в этом обличье, но он по-прежнему держит меня за грудки. Остатков разума хватает, чтобы натянуть на себя штаны и футболку и бежать снова.

Снова и снова. К Дворцу. К этому запаху, перемешанному с терпким ароматом голода.

Голода вокруг нее.

Я останавливаюсь у входа в столовую, чувствуя что-то необычное на ментальном уровне. Это чувство невероятно тревожит меня.

Что это? Волнение? Страх?

Почему?

Нет, меня сюда привел не запах, хотя он, надо признать, просто одуряющий. Меня сюда привело что-то большее.

Я чувствую угрозу. Но отчего?

Весь мой клан здесь. Сидит на стульях, предвкушая и желая.

Жаждая попробовать то, что сделала Алиса. Та, которая сейчас смотрит на меня так, словно я оживший динозавр.

Я не двигаюсь. Запрещаю себе, потому что в голове искрит.

Почему? В чем я чувствую угрозу? Кому?

И тут приходит понимание: Алисе. Зверь приволок меня сюда, потому что почти сотня сверхов собрались вокруг нее в состоянии жуткого голода.

Я не знаю, что бы я сотворил дальше, если бы Алиса вдруг не пошла на меня. Это сразу успокоило меня, хотя я не сводил взгляда с оборотней, словно они угроза.

Я словно сваливаюсь в базовые настройки, естественные, одновременно такие знакомые и такие забытые.

Алиса останавливается в трех шагах от меня. Видно, что ей нелегко дается этот марш, но она что-то твердо для себя решила.

И мне очень интересно, что же это.

– Прости, но в пищевую зону можно проходить только в чистом.

Одежда в схроне всегда чистая. За этим следят.

– Я в чистом.

– Хорошо, – кивает Алиса. – Перефразирую: сюда только чистым и в чистом.

И ее взгляд красноречиво опускается вниз на мои ноги. Я тоже смотрю на свои стопы, и до меня доходит, о чем она.

При обороте я не становлюсь кристально чистым, а раны не исчезают. Зверем я прошел по болоту, грязи и лужам. И сейчас мои ноги и руки в таком состоянии, словно я рыл руками землю, стоя по колено в грязи.

Я понимаю, что она права, но не могу заставить себя сдвинуться с места. Пока она здесь при жутко голодном клане сверхов, я не могу уйти.

Они просто голодны, а тут пахнет праздником живота.

Они не набросятся на Алису.

Но…

Логика тут бесполезна. Мой зверь натурально сходит по ней с ума.

Она раскраснелась от готовки, две пряди прилипли к виску от жара кухни. Но даже так она кажется мне привлекательной. Вкусной. Пахнет слаще этого долбаного блюда, по которому сходит с ума вся стая.

Да. Почему они тут? Все должно заработать только завтра.

Я хватаюсь за факт, чтобы как-то вылезти из этой бездны. Чтобы снова настроить себя на прежний режим, а не погрязнуть в инстинктах.

– Столовая должна открыться завтра, – сипло напоминаю я.

Алиса недовольно выдыхает, и этот ее вздох проходится мне по оголенным нервам. Я слишком остро на нее реагирую. Так нельзя. Так не может дальше продолжаться.

Я пропустил важную встречу. Я несся сюда как оголтелый.

С этим нужно что-то делать.

У меня чувство, что я заложил петлю и уже на высшей точке понимаю, что ошибся в расчетах и разобьюсь, если не случится чуда.

А оно не случится. Никто никогда мне не помогал и не поможет. Я всегда сам справлялся со своими проблемами.

– Женя, – Алиса оборачивается, – дай мне порцию.

Я не понимаю, что она хочет сделать. Слежу за тем, как Женек, которого я определил ей в помощники, со сверхскоростью влетает на кухню и уже через несколько ударов сердца протягивает Алисе тарелку с чем-то странным, квадратным, с сырной корочкой.

Одурманяще вкусно пахнущим.

Так, что у меня желудок сводит спазмом.

Алиса надавливает вилкой, берет кусочек и вдруг делает шаг ко мне. Я не двигаюсь, смотрю на нее. Вижу, что смелости в ней – капля в море волнения, но она все равно прет вперед.

Подносит вилку с куском чего-то невероятного к моему носу.

Я жадно втягиваю аромат.

– Открой рот.

Я открываю. Сам не знаю почему.

И Алиса пихает кусок мне в рот – решительно и беспрекословно. И как только еда попадает на язык, я жадно проглатываю, даже не жуя.

Вкусно так, что я сейчас чуть не проглотил язык.

Но мало. Жутко мало.

Еще!

Глава 49

Разум отступает, уступая место простым неистовым сигналам тела. Голод, жгучий и всепоглощающий, пожирает меня изнутри.

Тот маленький кусок, что она дала, не утоляет его, а лишь разжигает сильнее, словно капля воды на раскаленные угли.

Еще!

Взгляд, помутневший от напряжения, скользит с тарелки в ее руках на людей вокруг.

Это моя стая, но в этот миг их голодные взгляды, устремленные на нее, на еду, которую она держит, вызывают во мне глухое раздражение.

Мое!

Я не кричу – этого не нужно. Я просто с удовлетворением отпускаю свое намерение, и волна ментального давления, тихая и неумолимая, прокатывается по залу.

Твердый и неоспоримый приказ не трогать мое.

Стекла в окнах дрожат, а сверхи на мгновение замирают, вжав головы в плечи. Кто-то даже смеет смотреть на меня с обидой, и я пускаю еще одну волну.

Все вон!

Стулья скрипят, воздух движется от скорости нескольких десятков оборотней, которые покидают столовую всеми возможными способами.

Распахиваются все окна, и столовая пустеет всего за два вдоха.

Мы остаемся с Алисой одни, и это понимание приносит мне какое-то особое удовлетворение.

– Снова проветриваешь? – Держа вилку в руках, она смотрит в сторону огромных распахнутых окон.

Я не сразу понимаю смысл сказанных слов. Перевожу дыхание, напрасно мысленно цепляя крючком человеческую часть меня.

Бесполезно.

Я никогда так не испытывал чувства зверя в человеческом обличье. Ни его голос, ни