Благотворительница - Наталья Шнейдер

Вранов ждал у дверей столовой и выглядел возмутительно свежим. Хотя, я готова была поспорить, у него хватало собственных забот. Андрей снова щеголял синяками под глазами, и это единственное, что выдавало бессонную ночь. Он облачился в безупречность словно в доспех: идеально выбрит, безукоризненно завязанный галстук, застегнутый на все пуговицы сюртук. Спина прямая, на лице вежливо-доброжелательное выражение.

И все же выглядел он чуть суше обычного. Чуть прямее. Хотя он очень старался вести себя ровно так же, как вчерашним утром, будто вечера после него не было.

И я тоже старалась. Какая-то ходьба по канату, честное слово. С одной стороны, не пытаться быть бережнее — бережность тоже может быть способом напомнить, что видел человека без кожи. С другой — не выглядеть холоднее и отстраненнее, чтобы это не считывалось как отвержение.

Вранов, к счастью, был человеком воспитанным, а потому сделал вид, что ничего особенного не заметил. И даже если заметил, то не стал доставать из-под стола зрительную трубу и рассматривать семью Дубровских в естественной среде обитания.

Семью. Я заставила себя не думать об этом слове.

За столом говорили о погоде. Об обманчивом весеннем солнце и сыром ветре. О том, что Волга, вероятно, вскроется совсем скоро. О регенте церковного хора и о добрых делах, подобающих любому примерному христианину в пост.

— Я чужой здесь, но даже я слышу о том, как рьяно вы, Анна Викторовна, взялись за дела милосердия.

— Надеюсь, вы слышали не обо мне одной, — сказала я. — Это было бы несправедливо по отношению к другим дамам. В отличие от меня, они помнили о милосердии не только в пост.

— Разумеется, и о других тоже. Признаться, я удивлен, насколько деятельны светлоярские дамы.

О, нас повысили от «с прибабахом» до «деятельных». Впрочем, одно другому не мешает.

— Город только и говорит о вас и ваших добрых делах.

— Великий пост располагает к тому, чтобы говорить о добрых делах, — отозвался Андрей. — К сожалению, до дела доходят не все, и я рад, что моя жена и другие дамы подают городу добрый пример.

Он сказал это ровно, почти лениво. В другое утро я, пожалуй, услышала бы только привычную губернаторскую усталость от городских языков: разговоров много, толку мало, все как всегда.

Сегодня любое его слово почему-то обрастало вторым слоем. Андрей едва ли вкладывал в это тайный смысл — просто после вчерашней ночи я разучилась слышать его, не выискивая двойного дна.

Очень неудобное свойство нервной системы. Ей бы, наоборот, притвориться глухой и дать хозяйке спокойно позавтракать.

Я отогнала это и вернулась к тому, что лежало на поверхности. А на поверхности были пост, разговоры и дети, которым от разговоров ни тепло ни холодно.

— Если эти разговоры дойдут наконец до дела и принесут детям дрова, мыло и чистую солому, — сказала я, — я готова потерпеть некоторое количество городского красноречия.

Вранов усмехнулся.

— У вас очень практичный взгляд на милосердие.

— Без практичности оно слишком скоро превращается в чувство, — сказала я. — А чувствами, насколько мне известно, печи не топят.

— Отец Павел, должно быть, доволен. Не всякая проповедь так быстро переходит в исполнение.

— Я спрошу у него, — кивнула я. — Как раз собиралась сегодня ехать к нему. Вчера он был в приюте, исповедовал и причащал детей. Такая самоотверженность заслуживает благодарственного визита.

Андрей поднял на меня взгляд. На долю секунды, не больше. Но почему-то мне стало очевидно, что он услышал не только «поблагодарить». Вспомнил, как я говорила ему о том, что меня соборовали. О причастии в церкви. И наверняка подумал, что и о нем самом зайдет разговор.

Я не стала говорить, что не зайдет. Во-первых, то, что вчера случилось за дверями моей спальни, и должно остаться за дверями моей спальни. Во-вторых — так или иначе зайдет. Хотя бы в формате «Что ваш супруг думает о переменах, происходящих с вами» — и хуже всего, что я не знала, как ответить.

Но и бегать от отца Павла я тоже не могла.

— Отец Павел вчера принял на себя немалый труд, — сказал Андрей. — Я отправлю пожертвование в собор от имени нашей семьи. А ты загляни к Тихону перед тем, как поедешь, пусть даст тебе чая и сахара для матушки Евдокии. Ей часто приходится вести беседы за чаем.

— Спасибо, я бы не сообразила, — сказала я.

— Не за что. После бала и приюта странно было бы требовать, чтобы ты помнила еще и приходские приличия.

До меня вдруг дошло. Он сказал «от нашей семьи». Не «от нашего дома» — как до сих пор.

Хотя, может быть, я просто придаю слишком большое значение этому слову.

— Светлоярску повезло с попечительницами, — заметил Вранов, складывая салфетку.

— С попечительницами — очень. К сожалению, Светлоярску везет неравномерно, — ответил Андрей.

— Как и всякому городу. Деятельные дамы компенсируются плохими дорогами, хорошая рыба — вороватыми купцами, и так далее. Подозреваю, равномерное везение вообще бывает только в отчетах.

— И то не всех, — не удержалась я.

Когда завтрак закончился, до приличного часа для визита еще оставалось достаточно времени, чтобы заняться выписками. К сожалению.

Разумный человек, возможно, воспользовался бы этим временем, чтобы спокойно собраться, выпить еще чаю и убедить себя, что поездка к духовнику — не дипломатическая миссия в страну, где тебя могут признать нечистью.

Я же вернулась к папке.

Глава 25

При дневном свете цифры, которые ночью расползались перед глазами пьяными тараканами, выстроились в ровные, понятные столбцы. Очень любезно с их стороны, жаль только, что от понятности цифры редко становятся приятнее.

Андрей прислал мне подробную, до копейки, выписку по содержанию приюта за прошлый год: сметные назначения Приказа общественного призрения, штатные выдачи, фактические расходы, остатки, недоимки и прочие радости канцелярской мысли. Все то, что в приличном обществе, вероятно, полагалось называть управлением, а у меня становилось поводом для мигрени. Однако сама напросилась, значит, придется разбираться.

И чем дальше я читала, тем больше хмурилась.

Мелкое воровство здесь, несомненно, присутствовало, как плесень в сыром углу: отмывай, не отмывай, все равно вылезет, но пока не очень заметна, можно не думать, что она там есть. Чуть завышенная цена у поставщика, чуть более скромное качество полотна, чем значилось в бумагах, прочие усушки-утруски. Разумеется, в отчетах этого быть не могло. В отчетах вообще редко водится жизнь — она пачкает поля и мешает красивой строке сходиться с итогом.

Можно