Благотворительница - Наталья Шнейдер

я давно научилась обходиться без этой, женской части себя. Не потому, что была выше плотских слабостей, боже упаси. И не потому, что мне нравилось изображать железную кафедральную табуретку с ученой степенью. Просто в какой-то момент выяснилось: подпустишь кого-нибудь ближе, покажешь мягкое подбрюшье, и туда обязательно ударят.

В конце концов я поступила с этой частью разумно: заперла, подписала «не кантовать» и поставила в темный угол. Работа, кафедра, пациенты, дежурства, статьи, чужие беременности, чужие роды, чужие дети — всего этого хватало, чтобы не проверять, осталось ли там что-нибудь.

А теперь эта дрянь подала признаки жизни.

После вальса, где рука мужа держала меня будто экзоскелет и можно было на несколько минут перестать собирать себя из упрямства. После вчерашней ночи.

Только слов по-прежнему не находилось.

Я молчала так долго, что в другой компании это сочли бы дурным воспитанием. Отец Павел, кажется, считал это частью нормальной беседы и по-прежнему не торопился мне помогать. Очень по-христиански. Оставить человека один на один с правдой и смотреть, выплывет или начнет пускать пузыри.

— Я боюсь, — сказала я наконец. — За него. Между нами — пепелище. Он не верит мне и… — Я усмехнулась. — Звучит, как будто я пришла жаловаться на мужа.

— А на самом деле?

— А на самом деле ему впору жаловаться на меня. — Я подняла взгляд. — Нет, посыпать голову пеплом я тоже не собираюсь. Это ничего не изменит. Просто… Моя болезнь изменила меня. Вы это заметили. Андрей, разумеется, тоже это заметил…

— Вы начали говорить о муже. И свернули на себя.

— Муж и жена — одна сат… Простите, отче.

Он смерил меня задумчивым взглядом.

— Посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей и будут два одною плотью, — медленно процитировал он.

Я с усмешкой покачала головой. Отец Павел кивнул.

— Вы правы. Не всякий венчанный брак становится тем, чем должен быть. Зачастую людей держит рядом закон, обычай, долг, но не сердце.

— И слава богу, — вырвалось у меня.

— Слава богу? — так же медленно спросил он. И снова замолчал.

Почему под внимательным взглядом этого человека мне все время хочется оправдываться? Как на допросе, честное слово. Не хватает только лампы в глаза — и подмахну чистосердечное.

— Во время венчания ни он, ни я не обещали любить вечно. Только высказали искреннее, непринужденное и твердое намерение быть супругом. Очень разумная формулировка, между прочим. Никакой тебе любви до гроба, только намерение. Намерение я, пожалуй, еще наскребу.

— И вы пытаетесь?

Вот ведь умеет он задать вопрос так, что ответ «нет» выглядит мерзостью, а «да» — признанием вины. И поэтому я промолчала. Только в этот раз отец Павел долго молчать мне не дал.

— Тогда отчего вы за него боитесь?

— Потому что каменная стена не умеет просить о помощи. Она просто однажды рушится. Потому что я не умею утешать. Не знаю, как сказать мужчине, потерявшему не только сына, но и жену — что и это пройдет.

— А вы хотите утешить?

— Я не умею.

— Нужные слова есть в любом молитвеннике, Анна Викторовна, выучить недолго. Только дело не в словах. Рядом с бедой нужен тот, кто не отвернется и не сделает вид, будто сердце тут ни при чем. Готовы ли вы на это — вопрос, на который вы не ответили.

— Да чего вы от меня хотите! — взорвалась я. — Чтобы я сказала, что мне не все равно? Да, мне не все равно! Довольны?

— Иногда сердце приходит позже долга, а иной раз не приходит вовсе. Но раз уж пришло — не надо притворяться, будто это лишь простуда, которую можно перетерпеть.

— Не всякую простуду можно перетерпеть. И вообще, лучше бы вовсе не простужаться.

Он покачал головой, но комментировать не стал. Мы снова надолго замолчали.

— Вы хотели поговорить о себе, — напомнил отец Павел.

— Хотела. Но не могу сообразить, что сказать так, чтобы это не звучало ни безумием, ни богохульством, ни как проявление гордыни.

— Что, побывав на пороге того света, вы вернулись другой? Это заметил, кажется, каждый, кто имел возможность знать вас раньше.

— Я не могу это объяснить.

В самом деле не могу. Научного объяснения тому что случилось нет, а чудо — слишком громкое слово, которое пугает меня саму.

— Савл вышел из Иерусалима одним человеком, а пришел в Дамаск другим. — Он улыбнулся в бороду. — Я не предлагаю вам примерить на себя апостольскую меру, лишь задуматься о возможности перемены. Неисповедимы пути Господни, и, если он попустил, чтобы Анна Викторовна Дубровская после выздоровления цитировала ученых мужей и заказывала в Петербурге хирургические инструменты…

— Вы и это знаете! — вырвалось у меня.

— Полагаете, Краузе ни с кем не поделился своим изумлением? — приподнял бровь он.

Действительно, что это я. Губернаторша выписывает из Петербурга скальпель, непременно цельностальной, без накладок. Удивительно, что крестный ход для изгнания меня не снарядили.

Отец Павел снова стал серьезным.

— Если судить по плодам — а иначе я и прежде судить не решался, — дерево, на котором выросла тревога за мужа и забота о больных сиротах, нечистый не сажал.

Вот так вот. Я ехала сюда выторговывать оправдание: попытаться всучить батюшке идею собственной богоугодности и увести разговор подальше от костра. Старалась подобрать правильные слова, которые бы заставили его мне поверить. Получалось так себе, если уж на то пошло — поди докажи, что я знаю то, что знаю, и что это не бред сумасшедшего. А меня все это время преспокойно судили по плодам.

Прежнюю Анну он мерил той же мерой. И ее та мера, кажется, не пощадила.

Выходит, мне только что вручили индульгенцию на любые странности, намертво привязав к ней тяжеленную гирю ответственности. Раз уж плоды показались добрыми — изволь соответствовать и далее.

В прежней жизни дерево моей профессиональной деятельности давало отчеты, публикации, защиты диссертаций, благодарные письма и периодические жалобы на то, что врач недостаточно ласково улыбалась в процессе спасения жизни. Очень понятная ботаника. А здесь, видите ли, тревога за мужа и больные дети. Как обычно, ассортимент плодов судьба с потребителем не согласовывает. Но куда деваться, теперь будем растить и это древо.

Я поклонилась, принимая благословение, попрощалась с Евдокией Степановной и вышла к саням.

— В приют, — велела я Федору.

На третий день болезни дети, запертые в палатах, закономерно перешли в агрегатное состояние «дайте пожрать, а потом мы разнесем этот дом по кирпичику». Как врач я была абсолютно счастлива: угроза миновала, дети шли на поправку, новых тяжелых и даже вообще новых больных не появилось.