Благотворительница - Наталья Шнейдер

такой, конечно — нормальной, приличной, не вредящей ни человеческой психике, ни семейному благополучию. Чтобы глупая жена поумнела. Чтобы остепенилась: стала сдержаннее, разумнее, полезнее дому и более соответствующей своему положению. Чтобы не приходилось стыдиться, раздражаться, ждать новой сцены, нового каприза. Да в самом деле, разве он желал настолько уж невозможного?

Бойтесь своих желаний, Андрей Кириллович. У Господа весьма своеобразное чувство юмора.

Анна изменилась, только причиной изменения были не раскаяние или перевоспитание. Для того, чтобы измениться, она умерла. Отворачиваться от этого факта у него больше не получалось.

— Я обвинил тебя во лжи. Я был неправ. Прости меня.

Я подняла на него взгляд.

— Я понимаю, почему тебе было трудно поверить.

Футляр закрылся без щелчка. «Прощаю» не прозвучало. Думаю, Андрей это заметил. И поэтому предпочел свернуть на более безопасную тему.

— Сегодня я был в «Светописи» Вересаевой. Екатерина Павловна объяснила мне свой способ в общих чертах. Это действительно прорыв. Я посоветовал ей хлопотать о привилегии и обещал помочь, чем смогу.

— Спасибо, — кивнула я.

Он не стал спрашивать за что, а я — пояснять, что поняла: Андрею наверняка было сложно признать, что у барышни есть ум и способность создать что-то новое, и я благодарна ему за то, что он все же смог это сделать и даже предложить помощь. Почему-то меня это обрадовало, даром что я была едва знакома с барышней Вересаевой.

— Екатерина Павловна повторила предложение, — сказал он. — О портрете… нашем семейном портрете.

— Что ты ответил?

— Я ответил, что не стану решать за тебя.

— Спасибо, — кивнула я.

— Не за что.

— Есть за что.

Он не ответил.

Я провела пальцем по крышке футляра.

— Не знаю, хочу ли я семейный портрет. А ты — хочешь?

— Я тоже не знаю.

И за честность тебе тоже спасибо. Хотя вслух я не стану об этом говорить.

— Ты позволишь мне забрать эту фотографию? — спросил Андрей. — Хочу поставить у себя в кабинете.

— Я не против. — В конце концов, привыкать к новой себе я могу и глядя на себя в зеркало. Своего рода экспозиционная терапия: столкнуться с пугающим и понять, что катастрофы не произошло. — Но зачем тебе это?

Вряд ли он станет любоваться Анниной неземной… Стоп. Теперь — моей. Любоваться моей красотой.

— Оставлю себе как напоминание о том, что поспешные выводы могут посадить в лужу. И о том, что я не всеведущ.

Он взял футляр, открыл, закрыл снова. Притворил за собой дверь.

Какое-то время я смотрела ему вслед. Опомнилась, встряхнувшись, перевела взгляд на тринадцатый том свода законов. Тот с издевательской улыбкой посмотрел на меня.

Хватит. На сегодня — хватит. Да и на завтра, наверное, тоже: все, что я могла вытащить из этого талмуда, я вытащила.

Я взяла бумагу и перо.

«Ваше превосходительство, прошу назначить мне время в ваши приемные часы для обсуждения особого благотворительного капитала при сиротском приюте».

Марфа унесла записку. Я поколебалась немного и достала вязание. В последние дни было совсем не до него, такими темпами я закончу платок к следующей Масленице. Сегодня вечером займу руки и разгружу голову, иначе канцелярские обороты у меня из ушей полезут.

Через пять минут горничная вернулась.

«Завтра в два часа пополудни в приемной. А. К. Д.».

Вот и славно. Значит, с утра в приют, потом обед, потом прием у губернатора, а дальше буду действовать исходя из того, что я услышу во время этого приема.

Я откинулась в кресле и защелкала спицами.

* * *

Посещение приюта не должно было затянуться. Провести обход. Убедиться, что собранный вчера фильтр промыли и используют по назначению — чтобы получить чистую воду для бытовых нужд. Напомнить, что, какой бы прозрачной и чистой ни выглядела после фильтра вода, она все еще оставалась волжской и поэтому пить ее без кипячения нельзя. Еще напомнить, что наступивший относительный порядок — не повод радостно выдохнуть и пустить все на самотек. Потому что любая изолированная система стремится к максимальной энтропии: порядок, зараза такая, не самовоспроизводится, в отличие от бардака, его приходится поддерживать регулярными усилиями.

С другой стороны, сильно вдаваться в дела и воспитание всех, кто не успеет увернуться, я не намеревалась. К обеду мне нужно было возвращаться домой, а потом предстоял прием у губернатора, и явиться на этот прием следовало не с грязным подолом и дергающимся глазом.

Однако дергающийся глаз мне обеспечили еще на подлете.

У крыльца приюта стояли незнакомые сани, добротные, с медвежьей полостью. Кто-то не бедный и явно не из знакомых мне дам: их транспортные средства я уже знала.

В сенях меня встретила Глашка. Прежде чем я успела спросить, кто ее выпустил с карантина, она поклонилась.

— Анфиса Петровна очень просила, чтобы вы, как только появитесь, немедленно изволили зайти к ней.

Да я и так к ней собиралась — хотя бы потому, что больше переодеться в рабочее мне было негде. Но выражение лица у служанки было такое, что я передумала прямо сейчас спрашивать, почему она нарушила карантин.

— Губернский доктор приехали, — быстро зашептала девушка. — Самолично! Четверть часа назад в кабинет зашли и все еще с Анфисой Петровной беседуют!

Для меня Григорий Иванович был человеком, едва не устроившим мне повторное отбытие в мир иной. Для Андрея — прежде всего самым лучшим врачом в округе. Для всех остальных — губернским доктором, и его визит в приют — все равно как если бы глава регионального департамента здравоохранения вдруг решил без предупреждения заехать в детский дом.

Для того, чтобы?..

Вот для чего именно, сходу сообразить не получалось. Если бы его беспокоило здоровье сирот — явился бы немедленно после Колычева. Если бы моя неприличная активность — заехал бы с визитом в губернаторский дом и между делом попенял мне, что благородной даме не к лицу выносить горшки.

Впрочем, может быть, как раз ко вчерашнему вечеру отчет Колычева до него и дошел. После чего высший медицинский авторитет губернии решил сперва лично осмотреть богоугодное заведение и самостоятельно оценить успехи хозяйственных мер взбесившейся губернаторши.

Что ж, пусть смотрит, только бы лечить не полез. К счастью — если за ночь не случилось ничего непредвиденного — никаких медицинских мер дети уже не требовали. Дать окрепнуть тем, кто перенес болезнь тяжелее остальных, и можно выпускать, пока они спальню не разнесли.

Хотя не уверена, что местная медицина со мной согласна.

— Ночью никто новый не заболел? — шепотом поинтересовалась я.

— Нет, слава Богу.

— Игнат?

Не думаю, что доктора должны беспокоить посторонние на территории приюта,