Благотворительница - Наталья Шнейдер

Я проглотила ругательство. Натянула улыбку.

— Вы ставите меня на одну доску с собой, Григорий Иванович? Благодарю за комплимент.

Он закашлялся.

— Я не хвалил вас.

— Возможно, я неправильно вас поняла. Просто в моей жизни меня редко обвиняли в том, что я слишком разумна.

Бородка клинышком обиженно дернулась. Григорий Иванович перевел взгляд на Анфису Петровну, словно безмолвно взывая о поддержке, но та старательно изучала половицы у своих ног.

Умная женщина.

Половицы, в отличие от губернаторши и губернского доктора, не требовали немедленно выбирать сторону и не грозили последствиями при любом ответе.

Григорий Иванович снова посмотрел на меня. Кашель прошел, обида — нет. Но вместе с обидой в его лице появилось что-то другое.

— Я осмотрю детей, — сказал он.

Анфиса Петровна подняла голову так резко, будто ей объявили не об осмотре, а об обыске с понятыми, конфискацией белья и последующей ссылкой в Сибирь.

— Разумеется, — сказала я.

Потому что отказать губернскому доктору в осмотре больных детей было бы уже не дерзостью, а идиотизмом. Да и потом — пусть смотрит. Пусть видит не только исход, но хотя бы следы того, что было: впалые щеки, слабость после болезни.

— Только прошу вас соблюдать здешний порядок.

Он моргнул.

— Здешний порядок?

— Перед входом к больным вымыть руки. После больной комнаты — снова вымыть. Если пойдете к здоровым, сначала снять передник или надеть чистый. Мы требуем этого от всех.

— Вы намерены указывать губернскому врачу, как осматривать больных? — подозрительно тихо спросил Григорий Иванович.

— Нет, — сказала я. — Я прошу губернского врача соблюдать те же правила, что соблюдают няньки, смотрительница и я сама.

— Вы полагаете, что я могу перенести болезнь руками?

В этом я была просто уверена. Но говорить было бесполезно — он только оскорбился бы.

— Я полагаю, что вы приехали по холоду и руки у вас не успели согреться в тепле, — ответила я с самой безмятежной улыбкой, на которую только была способна. — А ослабленным детям холод вовсе ни к чему.

Он опустил глаза на свои руки. Чистые холеные руки. Мои в прежней жизни вечно шелушились от дезинфектантов и мыла — никакой крем не помогал.

Спорить с тем, что после дороги руки холодные, было невозможно. Спорить с тем, что больным детям холод ни к чему, — тем более.

— Хорошо. Велите принести теплой воды, — сказал он наконец.

И все же его тон мне не понравился. Доктор будто соглашался с условиями эксперимента, результат которого заранее считал сомнительным — но все же намеревался наблюдать за ходом этого самого эксперимента.

Чтобы увидеть, где именно и как я ошибусь. Или найти такое объяснение, при котором я вообще не могла оказаться права.

Глава 30

Анфиса Петровна, отмерев, выглянула в коридор.

— Глашка, теплой воды, живо!

Глашка нарисовалась с кувшином кипятка практически мгновенно. Плеснула в рукомойник, добавила холодной воды, проверила температуру, прежде чем отступить. Григорий Иванович демонстративно тщательно намылил руки. Я машинально отметила, что он просто потер ладони друг об друга, не промывая между пальцами. Ладно. Глупо было требовать от него мыться как перед операцией, спасибо, что вообще согласился. Анфиса Петровна сама подала полотенце: лицо ее порозовело, словно то, что доктор принял условия губернаторши, снимало с нее изрядную долю ответственности.

— Так вы говорите, все, кто ходит к детям, моют руки? — оглянулся он на меня через плечо.

— Все, кто прикасается к детям, их еде или посуде, — сказала я. — Неграмотной прислуге сложно объяснять причины того или иного распоряжения, поэтому проще велеть всем одно и то же без исключений.

— Очень любезно с вашей стороны сравнить меня с неграмотной прислугой, — сухо заметил Григорий Иванович.

— Как вы сами неоднократно сегодня сказали, люди смотрят на тех, кто стоит выше их, и берут пример, — спокойно ответила я. — Если слуги увидят, что и вы делаете то же самое, что приказывают им, они лишний раз убедятся, что все делают правильно.

Только вот на лице у доктора прямо-таки огромными буквами было написано: он уверен, что совершенно зря переводит теплую воду и мыло. К счастью, вслух он этого не сказал.

— Ведите.

Мы вышли из комнаты и двинулись по анфиладе. Я шагала быстро, насколько позволяли юбки. Доктор не отставал — вид у него был как у человека, собирающегося покончить с неприятной обязанностью как можно скорее. Нутро у меня скручивало тревогой — кто знает, чем все это кончится, — но вежливая улыбка держалась как приклеенная. Мысленно я повторяла инструкции самой себе: не спорить, не умничать, по возможности поддакивать. Хватит уже и только что случившегося разговора.

Девочки при появлении мужчины притихли и все как одна натянули одеяла так, что только глаза и остались видны — и все взгляды следили за доктором.

Григорий Иванович огляделся. Окна были закрыты, но воздух казался прохладным. В нем отчетливо чувствовалось хлорное амбре.

— Вы опасались, что мои холодные руки могут причинить детям вред, а сами держите их в холодной спальне, — сказал доктор.

— Я полагаю, что спертый воздух больным детям не полезнее холодных рук, потому что в нем скапливаются миазмы.

— Вы полагаете верно. Однако охлоренная известь достаточно хорошо борется с миазмами. Еще вы могли бы устроить здесь курение по способу Гитона-Морво.

— Мне неизвестен этот способ.

Доктор снисходительно улыбнулся.

— Это курение, производимое смесью черной окиси марганца, соли и купоросного масла.

Так вот, значит, какой состав я не могла вспомнить. Серная кислота действует на поваренную соль, выделяя соляную кислоту, а двуокись марганца при реакции с ней дает воду и газообразный хлор. Еще бы фосген предложили для профилактики инфекции.

— Спасибо, я запомню, — смиренно сказала я.

Запомнить не значит пользоваться. Хотя в теории способ может пригодиться, если понадобится продезинфицировать какое-нибудь помещение целиком, не возясь с мытьем стен и потолков. Главное — потом проветрить так, чтобы можно было войти без противогаза.

— Запомните. Совершенно незачем морозить детей.

— Дети укрыты одеялами, — сказала я. — Если угодно, вы можете потрогать их руки и убедиться, что они теплые.

Доктор поджал губы, подошел к ближайшей кровати. Я взглядом указала Глашке на табуретку. Служанка, быстро сообразив, подставила ее к кровати. Григорий Иванович благодарно кивнул.

— Здравствуй, красавица, — произнес он мягко, обращаясь к девочке. Голос его, до этого холодный и официальный, внезапно потеплел. — Меня зовут Григорий Иванович, я доктор. Болит что-нибудь сегодня?

Та залилась краской, замотала головой.

— Ничего? — так же мягко переспросил он. — А что болело?

— Живот болел, барин, — прошептала она. — Давеча.

— Как именно болел? — уточнил Григорий Иванович. Девочка растерянно моргнула, и