Благотворительница - Наталья Шнейдер

Скандалы мне не подходили. Страх тоже, страх быстро протухает, особенно если его не подкармливать регулярными казнями. Мне нужен был порядок, при котором даже человек, искренне меня не выносящий, — Григорий Иванович, Серафима Карповна, да хоть весь Приказ общественного призрения в полном составе, — будет вынужден сделать нужное, внести в книгу и расписаться.

Мечтать не вредно, конечно.

Сани остановились у крыльца губернаторского дома. Я спрыгнула на подметенные ступени, не дожидаясь руки Федора. Раз уж я собиралась строить порядок, способный пережить мой характер, начать следовало с малого: не убиться о собственный подол раньше обеда.

В сенях я отдала Марфе салоп и быстрым шагом направилась к себе. Больше всего на свете мне сейчас хотелось тишины, холодной воды и возможности избавиться от платья, которое после утренних приютских подвигов пахло хлоркой, пóтом и чужой бедой. В прежнем мире это бы сошло за селективный аромат «милосердие с легкой нотой уборной», однако в этом подобное амбре едва ли оценят.

Но на столе, поверх аккуратной стопки чистой бумаги, лежал конверт. Мироздание явно решило, что если женщина еще стоит на ногах, значит, ей можно подкинуть еще парочку сюрпризов.

Я вздохнула, потянулась к графину и только после нескольких глотков взяла письмо. Бумаги, как и больные дети, имели неприятную привычку требовать внимания немедленно.

'Милостивая государыня, Анна Викторовна.

Простите мне смелость побеспокоить вас письмом. Позвольте прежде всего еще раз поблагодарить вас за милость, оказанную моему батюшке, и за советы, которые уже принесли ему заметное облегчение.

Завтра будет рассматриваться вопрос о положении дел Федора Ивановича и о надзоре за его имуществом. Не дерзаю просить вашего покровительства, но, если сочтете возможным дать мне совет, приму его с глубокой признательностью.

С неизменным почтением

Варвара Лерхен'.

Я опустилась в кресло и только тогда вспомнила, что ребра все еще стянуты корсетом. Прекрасно. Теперь у меня были сразу два занятия: дышать и думать, чем помочь, раз уж имела неосторожность предложить свою помощь.

«Надзор за имуществом». Опека, если перевести с канцелярского на человеческий.

А если добавить к этому дядюшку Карла с его фразой «у тебя слишком мало поддержки», картина вырисовывалась настолько ясная, что хоть ставь подпись и сургучную печать: родня не стала дожидаться похорон, чтобы прибрать дело к рукам.

Отец лежит после инсульта. Дочь — несовершеннолетняя девица, то есть по законам этой замечательной эпохи не человек с делом, а приложение к будущему мужу с временным правом на вышивку. Дядюшка Карл, видимо, решил не ждать, пока брата отпоют, а взять типографию под свое крыло прямо сейчас. Заботливо, по-родственному. С тем самым выражением лица, с каким приличные люди крадут не серебряные ложки, а целые предприятия.

Я задумчиво посмотрела на тринадцатый том Свода законов. Похоже, мне понадобится один из его собратьев. Общественное призрение общественным призрением, но опека и имущество явно жили в другом кирпиче этой бумажной крепости. Желательно разобраться во всем этом до того, как Варварину типографию законно, аккуратно и с молитвой унесут в чужой карман.

— Барыня, изволите раздеваться? — робко спросила Марфа, застыв у кресла.

Я кивнула.

Пока горничная распускала шнуровку, даруя моим легким долгожданную свободу, с улицы донесся стук копыт. Потом звякнул колокольчик у двери, кто-то затопал, стряхивая снег с обуви. Я не стала вслушиваться. Время близилось к обеду, а в здешнем обществе явиться к губернатору без приглашения считалось не наглостью, а почти добродетелью, даже в пост. Небось, опять Петр Семенович пожаловал за рыбными волованами и возможностью ненавязчиво пообедать за чужой счет.

Марфа помогла мне обтереться губкой и переодела в свежее белье и подобающее к обеду платье. В волосах остался запах хлорки, упрямый, как приказный чиновник на жалованье.

В гостиную я вышла, натягивая на лицо светскую улыбку. Генерала Вранова, который обычно заполнял собой помещение так, что мебели приходилось лишь смириться, сегодня не было. Петра Семеновича — тоже. Андрей стоял у окна. А в кресле напротив него сидел гость.

Круглое, мягкое лицо. Бородка клинышком. Аккуратно зачесанные волосы.

При виде меня гость неторопливо поднялся и безупречно вежливо поклонился.

— Анна Викторовна.

— Григорий Иванович, — улыбнулась я с тем выражением, с каким, наверное, улыбаются люди, обнаружившие в конверте вместо любовного послания повестку в суд.

Андрей посмотрел на меня быстро, цепко, оглядывая с головы до ног, и я на мгновение почувствовала себя на осмотре коллеги. Разве что пульс не пощупал, видимо, из уважения к присутствующему врачу.

— Рад, что ты успела к обеду.

Голос его, впрочем, радости не выражал. Спокойный, ровный, почти служебный.

— Приют намеревался задержать меня дольше, но я проявила неблагодарность и сбежала.

Григорий Иванович слушал с приятной светской неопределенностью на лице. Очень удобное выражение для человека, который ничего не говорит и все запоминает.

Пока нас не повели к столу и не связали застольным этикетом, где о делах говорить неприлично, а есть под молчаливым наблюдением губернского доктора — почему-то вполне допустимо, я решила не терять времени.

— Андрей, мне нужен Свод законов. Я не знаю, какой том. Речь об опеке и надзоре за имуществом несовершеннолетней.

Григорий Иванович чуть повернул голову. Совсем немного. Так дергает ухом сытый кот, услышавший мышь под половицей.

Опека. Имущество. Несовершеннолетняя. После инфекционного приюта. География моих странностей, по всей видимости, расширялась с похвальной скоростью.

Андрей не удивился. Даже бровью не повел, словно просьба жены выдать ей законы об имуществе перед супом входила в обычный распорядок дома.

— Лерхен?

— Да.

— Ты слишком печешься о девице Лерхен, Анна.

— Возможно.

— С чего бы?

Я посмотрела на него прямо.

— Я считаю, что женщины должны помогать друг другу. Иначе за нас очень охотно решат все остальные. Особенно там, где закон замечает женщину только как чью-то дочь, жену, вдову или приложение к чужому кошельку.

Григорий Иванович чуть улыбнулся. Отечески, мягко, почти добродушно, словно собираясь произнести общепринятую глупость будучи заранее уверенным, что она от этого станет истиной.

— Признаться, мне всегда казалось, что дамы куда чаще соперничают, чем помогают друг другу. Особенно когда дело касается мужского внимания.

— Мужское внимание — капитал крайне ненадежный, Григорий Иванович. Его нельзя ни положить под проценты, ни защитить по суду, ни удержать от перехода к соседнему декольте. А женщина, которая уверенно стоит на собственных ногах и владеет типографией, — приобретение куда более полезное.

На самом деле называть Варвару Лерхен подругой было рановато. Мы едва ли знакомы как следует, если не считать ее парализованного отца, дядюшки Карла и моего ничем не обоснованного желания