Благотворительница - Наталья Шнейдер

Я осеклась.

Андрей сидел все так же прямо, только пальцы на краю стола побелели.

Что я не то сказала, хотела бы я знать? Здесь тоже были законы о запрете пропаганды суицида? Но шутка в голове сдохла, не успев толком оформиться: муж смотрел на меня так, словно я ткнула пальцем в открытую рану.

— Не употребляй подобных выражений, — сказал он.

— Хорошо, — согласилась я. — Если я устану, занемогу или займусь разведением канареек. Суть та же: дело не должно держаться на моем настроении. Как и на чьем-то еще настроении.

Он кивнул.

— Насчет того, кто и чем будет заниматься, мы обсудим с дамами, и я подумаю, кто и кому что делегирует… в смысле, что кому можно поручить, возможно, за жалованье, и кто подхватит работу, если что, — продолжала я. — Но я хотела обсудить с тобой еще пару идей, если у тебя есть время.

Он глянул на часы.

— Время, выделенное на прием, еще не закончилось.

— Вот и отлично. Я думаю о том, как приют мог бы покрывать часть своих нужд сам. Например, купить немного земли — насколько я понимаю, Комитет может это сделать — и выращивать там овощи, держать кур, кроликов, может, даже корову или коз.

— Корову отложим.

— Почему именно корову? — не поняла я.

— Потому что комитет еще не существует, капитал не собран, казначея нет, а ты уже распределяешь молоко с будущей коровы.

— Я вообще-то не завтра собиралась выгонять детей пахать, — проворчала я.

— Завтра — нет. Но зафиксированное на бумаге «когда-нибудь» обычно превращается в обязательство, которое некому исполнять. Поэтому в положение о деятельности благотворительного общества приобретение земли для хозяйственных нужд заведений призрения должно войти не как ближайшая мера, а как возможная будущая цель. Пока у тебя нет ни комитета, ни денег, ни людей, ни порядка расхода. Начинать с земли — значит поставить крышу на дом, у которого еще нет фундамента.

И снова он был прав, чтоб его.

— Хорошо. Корову вычеркиваем до лучших времен. Тогда мастерские. Для них хотя бы не нужен пастух.

— Нужны всего лишь материалы, инструменты и наставники для детей, — хмыкнул Андрей. — Но продолжай.

Я собралась с мыслями.

— Значит, мастерские. Девочек уже и сейчас учат шить и прясть. Если научить их как следует — полотенца, фартуки, косынки, салфетки, скатерти нужны в любом доме, причем постоянно. Можно научить их еще и вязать. Варежки и шарфы, возможно, башлыки ближе к зиме пойдут нарасхват. Тем, у кого будет получаться хорошо, я могу показать, как вязать кружевные платки…

— Вроде того, что я видел у тебя на спицах? — поинтересовался он.

— Вроде того.

Надо же, заметил.

— Что до мальчиков — они могли бы плести сети и корзины. Делать простую мебель, ящики. Валять валенки. Все это нужно людям постоянно, поэтому будет иметь спрос.

— Мастерские и лавка при приюте, — уточнил Андрей.

— Именно так.

— Ты понимаешь, что лавка уже не может называться благотворительностью? Это торговля.

— Торговля товарами приюта. Благотворительный комитет в этом участвовать не будет.

— Тем хуже, что товарами приюта. Один раз покупателя можно убедить приобрести что-то не глядя ради сироток. Второй раз он будет смотреть на качество и цену.

Открыл Америку!

— Поэтому я и говорю не о детских поделках к Рождеству или Пасхе, а о мастерских. Девочка не должна продавать кривой фартук потому, что она сиротка. Она должна научиться шить так, чтобы ее фартук купили второй раз. То же и с табуретками. Я подумала об этом: нам понадобятся наставницы, мастера, материалы.

Андрей смотрел на меня без прежней насмешки. Или, что было куда хуже, с насмешкой настолько глубоко зарытой, что доставать ее пришлось бы землекопам.

— Кто будет покупать материалы?

— Комитет.

— Кто будет выдавать их детям?

— Наставники мастерских.

— Кто будет принимать готовое?

— Они же.

— Кто будет браковать дурную работу?

Я поморщилась.

— Наставники.

— Кто будет продавать?

— Приказчик.

— Которому нужно жалованье.

— Разумеется.

— Кто будет вести счет материалам, изделиям и выручке?

Я вздохнула.

— Ты сейчас нарочно делаешь вид, будто лавка — это не стол с фартуками и корзинами, а маленькая мануфактура с отчетностью?

— Я не делаю вид. Я пытаюсь не позволить тебе открыть маленькую мануфактуру без отчетности или торговое предприятие при казенном благотворительном заведении. Предприятие, которое никто не утвердит, потому что казенное заведение не должно превращаться в торговый ряд.

Зануда. Но этот зануда в очередной раз не давал мне наворотить дел.

— Хорошо, — сказала я. — Как это должно быть оформлено?

— После того, как ты сформируешь комитет, а комитет создаст капитал… — Он осекся. — Нет, когда будет капитал, уже поздно. Когда ты убедишься сама и покажешь мне, что у вас есть по крайней мере половина необходимого и известны способы получить остальное, я внесу в Приказ представление об обустройстве ремесленных мастерских с правом продажи готовых изделий.

— Согласна. Но смысл мастерских не только в доходе приюта, — продолжила я. — Сейчас детей после выпуска нужно пристраивать. В хорошие дома, в услужение, к мастерам, куда угодно, лишь бы не на улицу. Но хороших домов меньше, чем детей. И не всякий ребенок годится в прислугу.

— Ремесло воспитанникам необходимо, — согласился Андрей. — С этим я не спорю.

— Тогда не спорь и с тем, что часть заработанного в мастерской должна оставаться ребенку.

Он чуть приподнял бровь.

— Ребенку?

— Лично. Если девочка шила, а мальчик плел корзины, часть дохода должна копиться им к выходу из приюта. Вне зависимости от их поведения и настроения наставников. Дети должны получать свою долю.

— Ты хочешь платить воспитанникам?

— Я хочу, чтобы они выходили не с узелком, молитвой и рекомендацией «служить верно», а хоть с чем-то на обзаведение. Иначе мы выпускаем их из приюта прямо на городское дно, а потом удивляемся, что уже их дети почти сразу тоже оказываются в том же приюте.

Андрей не ответил немедленно. Постучал пальцем по краю стола — один раз, второй.

— Где ты намерена хранить эти деньги?

— В особой книге при приюте.

— Плохое место.

— При комитете.

— Немногим лучше.

— Тогда где? В сундуке под моей кроватью? Предупреждаю сразу: там уже лежат мои нервы, больше ничего не поместится.

— В сберегательной кассе.

Я открыла рот. Закрыла. Потом все-таки переспросила:

— В чем?

— В сберегательной кассе, — повторил Андрей. — В столицах они уже есть.

Я уставилась на него. Вот так просто? То есть можно было не изобретать сиротскую копилку на честном слове смотрительницы или тетрадь с тремя замками и не надеяться, что казначей окажется святым при жизни, а завести настоящие именные вклады?

— А что, так можно было? —