Диггер - Александр Науменко

взгляда. Рамы торчали пустыми глазницами, а в некоторых ещё висели осколки, треугольные, острые, как зубы. Стекло усыпало тротуары, газоны, крыши машин. Под ногами оно хрустело при каждом шаге, тонко, словно идёшь по леднику.

Деревья. Октябрьские деревья, ещё не до конца сбросившие листву. Теперь они стояли голые, обломанные. Крупные ветви вывернуты и переломлены, мелкие сорваны начисто. Стволы наклонены в одну сторону, на юго-восток, указывая направление ударной волны, как флюгеры. Один тополь, массивный, старый, рухнул поперёк дороги, вывернув корни из земли. Корневой ком торчал вертикально, обнажив глинистую подложку с обрывками труб и кабелей.

Автомобили. Десятки машин, припаркованных вдоль обочин, на тротуарах, во дворах. Все мёртвые. Я подошёл к ближайшей, серебристому «Хёндаю», и посмотрел внутрь. Приборная панель тёмная, ни одного огонька. Ключ торчал в замке зажигания. Видимо, хозяин пытался уехать и не смог. Электромагнитный импульс. ЭМИ от ядерного взрыва выжигает электронику, от спутников до автомобильных блоков управления. Всё, что имело микросхему, превратилось в мёртвое железо.

— Мам, почему небо такое? — наконец спросила Даша.

Лена присела перед ней, взяла за плечи.

— Потому что далеко горит, солнышко. Огонь отражается на облаках. Как когда в камине горит, и потолок становится оранжевым. Помнишь?

— Помню. А когда потушат?

— Скоро. Потушат скоро.

Ложь, произнесённая с такой нежностью, что у меня перехватило горло. Никто не потушит. Нечем тушить. Некому. Город горит, и будет гореть, пока не выгорит всё, что может гореть. А потом останется то, что не горит. Бетон, камень, железо, кости.

Рядом стоял старый УАЗ,«буханка», песочного цвета, с грязными бортами. Я машинально отметил, что там карбюраторный двигатель, механическое зажигание, минимум электроники. Такие, возможно, ещё способны завестись. Мысль мелькнула и ушла. Бензин, ключи, дороги, завалы. Не сейчас.

Егор стоял посреди улицы, медленно поворачиваясь на месте, обводя взглядом панораму. Лицо у него окаменело, скулы заострились, губы сжались в тонкую полоску. Таня прижалась к его боку, вцепившись в рукав. Она не смотрела по сторонам. Она глядела в землю, и её плечи мелко тряслись.

Жила стоял чуть поодаль, держа дозиметр перед собой. Экран светился зеленоватым. Он медленно водил прибором по кругу, замеряя фон с разных сторон.

— Ноль-четыре, стабильно, — произнёс он. — С северо-востока чуть выше, ноль-пять. Ветер оттуда, несёт осадки. Нужно прикрывать рот и нос. У кого есть, чем замотаться, замотайтесь.

Я стянул с себя футболку, разорвал на полосы. Одну обвязал вокруг нижней части лица, вторую протянул Ксении. Она взяла, обмотала лицо. Егор сделал то же для Тани и для себя. Крот достал из рюкзака строительный респиратор, нацепил. Жила натянул бафф, спрятав рот и нос.

Мать подростка обмотала лицо шарфом, снятым с шеи. Сыну, Кириллу, как я видел, она оторвала второй край шарфа, и они стояли, связанные этой тканью, как сиамские близнецы.

Лена закутала Дашу в капюшон кофты, натянув его до самых глаз. Девочка смотрела из-под капюшона тёмными бусинами зрачков. Анатолий обвязал лицо рукавом рубашки, оторванным по шву.

Военный, Дима, достал из кармана платок, сложил треугольником, повязал на лицо.

Коренастый в спецовке натянул ворот до переносицы. Его брат, тощий, остался без защиты.

— Держи, — бросил ему запасную тряпку из рюкзака Крот.

Тощий поймал, кивнул, обмотал лицо.

— Э, брат, так не пойдёт.

Егор посмотрел на ноги Анатолия и нахмурился. Тряпичная обмотка на одной ступне, остаток развалившегося тапка на другой. А вокруг, насколько хватало взгляда, тротуары усыпаны битым стеклом, бетонной крошкой, кусками арматуры. Пройти по этому в тряпках означало изрезать ступни в первые же пятьдесят метров.

— Подожди, — бросил Егор и шагнул к ближайшему подъезду.

Дверь висела на одной петле, распахнутая настежь. На площадке первого этажа валялись вещи, выброшенные кем-то в спешке. Разорванный пакет с одеждой, обувь, как мужская, так и женская, детский самокат. Егор перешагнул через этот самокат, присел, порылся в куче. Через несколько секунд выпрямился, держа в руках пару мужских ботинок, тёмно-коричневых, на толстой подошве, потёртых и далеко не новых, но нормальных на вид, не порванных.

— Толя, лови.

Анатолий поймал. Повертел в руках, прикинул размер. Сел на бордюр, осторожно натянул на левую ногу, ту, что в тряпке. Ботинок налез с трудом, давя на распухшие пальцы, но зашнуровался и сел на ступню. Правый тоже. Анатолий поднялся, переступил с ноги на ногу, проверяя ощущения. Поморщился от боли, так как стёртая кожа горела при каждом шаге, но это было совсем другое дело. Подошва держала, стекло не проходило, камни не впивались.

— Жмут, — признался он. — Но терпимо.

— Терпимо, это наше всё, — невесело усмехнулся Егор.

Лена посмотрела на ботинки, потом на Егора, и в её взгляде мелькнула благодарность, быстрая, молчаливая. Она не стала благодарить вслух, просто кивнула и взяла Дашу за руку.

— Жаль у того жмура, внизу. Обувь раскисла, а иначе можно было бы снять, — заметил Крот.

Мы стояли на улице, четырнадцать человек в самодельных масках, и смотрели на мёртвый город.

Справа от нас, у подъезда панельного дома, лежала гора домашних вещей, которые кто-то в спешке вытащил наружу, но так и не решился забрать. Старый торшер с изломанным абажуром, стопки книг, перевязанные бечевкой, детская ванночка, уже наполненная пеплом. На фоне этого хаоса выделялось тело мужчины в спортивном костюме. Он лежал ничком прямо на пороге. Пальцы его правой руки судорожно сжимали связку ключей. Видимо, сердце не выдержало в тот самый момент, когда он пытался закрыть дверь в свою прошлую жизнь.

— Смотрите под ноги, — негромко произнес Жила, перешагивая через растекшуюся по асфальту лужу темной, почти черной жидкости, происхождение которой не хотелось уточнять.

Из-за угла дома показалась фигура. Это была женщина в выпачканном плаще. Она тащила за собой тяжелую дорожную сумку на колесиках. Одно колесо давно отвалилось, сумка скрежетала по бетону, выбивая искры и оставляя длинную борозду в слое осевшей пыли. Женщина не смотрела на нас. Ее взгляд был устремлен куда-то сквозь пространство. Губы постоянно шевелились, беззвучно произнося одни и те же слова.

— Эй, дамочка, — окликнул ее Крот, — впереди завал, сворачивай во дворы, там чище.

Она даже не вздрогнула, не повернула головы, продолжая свой монотонный путь к смерти или спасению, волоча за собой бесполезный груз