Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон

солдата. Из объяснений с солдатами я поняла, что Вилюмсонов оклеветали соседи — мол, они немцы и потому специально остались, чтобы вредить. Бедный Фердинанд Вилюмсон, с трудом передвигаясь, опираясь на свою палку, тоже вышел на шум. Один солдат пытается увести его под конвоем.　

— Не смейте трогать этих людей! — закричала я в ответ, срывая свою долголетнюю маску, сбрасывая деревенские платки. — Теперь вы видите, кто я?　Я — еврейка и только благодаря этим людям спаслась, и вот я стою перед вами живая. Это они изо дня в день рисковали своей головой из-за меня!　

Красноармейцы остановились в нерешительности, все еще не веря моим словам.　

Переговорив друг с другом, они решили послать за солдатом евреем — проверить, не обманываю ли я их.　

Вокруг нас собралось много народу. Подошел воин еврей и под общее сосредоточенное внимание десятков глаз в напряженной тишине мы заговорили друг с другом на идише[96] — языке наших расстрелянных матерей, отцов, братьев, сестер… Я расплакалась. Правда была слишком очевидной. Солдаты стали жать нам руки — мне и Вилюмсонам, расспрашивать о подробностях, благодарить всю семью за героизм, обещали представить к награде.　

Весть о подвиге Вилюмсонов, спасших еврейку, мгновенно облетела всю деревню. Весь день я рассказывала солдатам о зверствах, о своих мытарствах, о героизме моих спасителей.　

К нам еще долго потом приходили разные люди, соседи и знакомые, военные из гарнизона и из Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний фашистов…[97] Каждому всего не расскажешь — и тогда я решила в дальнейшем записать все по-порядку. Будут у меня дети, прочту им, когда вырастут, чтобы помнили и никогда этого не забывали.　

Так постепенно возникли эти тетради.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Фрида Михельсон. 1952 г.

Оливия скончалась у меня на руках через год после освобождения, в 1945 году. Она таяла с каждым днем от чахотки и сгорела за несколько часов в бреду, инстинктивно прижавшись щекой к моей руке. Я знаю, что у меня не будет в жизни более преданного друга, чем эта немецкая девушка с чистой верою и кристальной душой.　

Старшего брата Оливии Гейна, кашевара в немецкой воинской части, убило осколком на передовой во время отступления немцев из Латвии в 1944 году.　

Жена Гейна Эдит со своей матерью эвакуировалась в Германию. Курта угнали пароходом в сторону Пруссии, и ныне он живет в Западной Германии, а его жена Рути осталась в Риге. Впоследствии она трагически погибла при　автокатастрофе.　

Славные старички Вилюмсоны тяжело переживали гибель детей. Они оба скончались у себя на хуторе возле Катлакалнса в 1949 году.

С их уходом не осталось больше никого из этой семьи. Лишь память и вечная благодарность за жизнь живет со мной в моем сердце к этим благородным людям.　

Фрау Шейнк вместе с мужем бежали той памятной осенью 1944 года в Германию, и, я думаю, они живут там и по сей день.　

Добрая Песла долго мучилась неизлечимой болезнью. Мы ей, чем могли, помогали, лечили, но, как и Оливия, она умерла в 1945 году.　

Саша и Грета и поныне рижанки, они — мои лучшие друзья и самые желанные гости.　

Из семьи Берзиньшей в 1965 году не стало сына Альфреда и моей первой спасительницы — старушки-матери Эмилии, остальные живы. Мы с радостью с ними часто встречаемся, спаянные жестоким испытанием и четвертьвековой преданной дружбой.　

Рига, 1965–1967 годы.

Фрида Михельсон со своим спасителем Фердинандом Вилюмсоном. 1949 г.

Сестры Саша (Александра, слева) и Грета (Маргарита) Клебайс — спасительницы Фриды Михельсон. Фото 1925 г.

Сестры Александра (справа) и Маргарита Клебайс. Фото 70-х гг.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Фрида Михельсон. 60-е гг.

«Звезда Давида». Текст радиопередачи　

Музыка. Диктор: Еще по сей день в Румбульском лесу плачут чистыми смоляными слезами сосны, израненные два десятка лет назад. Сосны еще живут…В их стволах куда меньше свинца, чем пришлось тут на долю людей, зарытых под корнями деревьев.　

Еще по сей день тяжело сереет песок Румбульского леса. Еще по сей день. И никогда больше не станет этот песок светлым и не развеется ветром: так густо он напитан человеческой кровью и людским пеплом…　

Еще по сей день в седом мхе Румбульского леса рыжеют стреляные патронные гильзы. Безмерно тут их число. И по сей день они источают запах горелого пороха — точно так же, как сосны по сей день хранят в сером песке вопли расстрелянных людей…　

…Лишь одна сосна во всем Румбульском лесу засохла, высохла на краю огромной могилы. Предостерегающе вонзила она свои голые сучья в небо. Как странный призрак стоит мертвое дерево между живыми. Его сердцевину располосовала та пулевая сталь, что не пришлась на долю людей. И сосна нема. Сосна молчит. Сосна погибла… Но есть живой человек. Один-единственный человек[98] из 38 тысяч[99], проглоченных могилой, — он жив сегодня. Один-единственный человек ушел от края своей могилы в Румбульском лесу. Этого человека зовут Фрида Михельсон. Слушайте же ее трагический рассказ о звезде Давида, о гибели тысяч и о единственной уцелевшей жизни.　

Михельсон: Это было летом 1941 года… Когда фашисты оккупировали Ригу, один из первых изданных ими приказов был: клеймить людей желтой шестиконечной звездой. Мы не смели ступить на тротуар, не смели перемолвиться словом с теми, кто не были евреями. Затем началось гетто. Мне трудно говорить об этом.　

Диктор: Рижское гетто — кварталы Латгальского предместья[100]. Здесь жизнь многих десятков тысяч была, как разбитый бокал вина: содержимое бокала осталось выплеснутым снаружи, а обломки разбитого стекла — сметены и заперты двойным проволочным заграждением, отрезавшим от неисполненных дел, человечности, будущего. Людям остались лишь воспоминания, нагое существование да иллюзии.　

Иллюзии были, как желтый диск подсолнечника, день за днем роняющего, утрачивающего свои семечки жизни. Не утрачивались одни только воспоминания. Взрослые жили ими, но детям был нужен хлеб.　

Михельсон: Отчетливо, точно сегодня, помню: было солнечное октябрьское утро…　

Дикторша: С крыш падала осенняя роса, и под застрехами ворковали голуби. Люди из-за колючей проволоки тащились на работу. Через проволоку падали яблоки, буханочки хлеба и куски сахара. Какой-то мальчик, просунув руку за проволоку, зацепился рукавом за колючий шип. Его пытался освободить тот, кто принял от него ломоть хлеба. Оба были