Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева

Службу Михаил начал в 1801 году в лейб-гвардии Преображенском полку. Участвовал в войне 1805 года, в битве при Аустерлице. Перед войной 1812 года был назначен адъютантом к генерал-майору А.П. Ермолову. В Отечественную войну в битве при Смоленске был ранен, награжден многими орденами. В 1813 году в возрасте 26 лет стал полковником. Однако в 1814 году «он был ранен пулею в шею, взят в плен… и послан за 140 лье от Парижа в Оверн». То есть торжественно войти в Париж с войсками ему не удалось.

В письме к родителям 1 мая 1814 года он написал:

«Знаю, что сам государь жалел о моем несчастии и даже предлагал Наполеону меня разменять, но он не согласился».

К счастью, все завершилось возвращением из плена, которое Фонвизин объяснил с юмором:

«Освобождением моим обязан я счастливому обороту дел, которым Бонапарте свергнут с престола»6.

В этом же письме М.А. Фонвизин с гордостью написал о своем участии в Отечественной войне 1812 года:

«Счастливы мы, что живем в столь славное для России время и что маленькую частичку славы любезного отечества всякий из нас может себе приписать»7.

Через год, в 1815 году, Фонвизин со своим 37-м егерским полком вернулся в Россию. Перед ним открывались возможности дальнейшего карьерного роста, но Михаил Александрович получил не только профессиональный, но и человеческий опыт на войне. В послевоенное время он обратился к книгам, в свободное от службы время «продолжал заниматься политическими сочинениями разного рода и иностранными газетами»8.

Наталья Дмитриевна, не углубляясь в военное прошлое мужа, все больше узнавала его с другой стороны. Приехав в Москву, бывая с мужем на балах, на светских вечеринках, она видела его окружение и поняла, в каком обществе он вращался. Постепенно жена утвердилась в своей первоначальной оценке Михаила Александровича: он был сдержанным, исполнительным, человеком высокой порядочности, но честолюбивым не был. Молодая женщина вроде бы узнала своего мужа, но его внутреннего мира, его устремлений, убеждений она, по молодости своей и легкомыслию, ни узнать, ни понять не смогла. Ближе ей муж за первые годы их жизни не стал.

Михаил Александрович не посвящал жену в свою внутреннюю жизнь, не рассказывал ей, что после окончания Отечественной войны был разочарован в дальнейших действиях власти. Как человек с военным опытом, анализируя ход войны и ее результаты, понимая, какую роль в одержанной победе сыграл народ, Михаил Фонвизин ждал от Александра I обещанных изменений в общественной жизни, а главное, реформ в армии.

Службу он, однако, продолжал, но, как и его приятель Михаил Орлов, самостоятельно проводил в своем полку прогрессивные изменения: отменил наказания солдат палками, использовал на занятиях метод взаимного обучения. Это начальству не нравилось. Очередное звание ему задержали, но все же генерал-майора он получил – много было военных заслуг.

В то же время Фонвизин слышал, что молодые офицеры рассуждали о судьбе Родины, сравнивали свои зарубежные впечатления с тем, что было в русской армии и, главное, уже вслух говорили о невозможности что-либо изменить в своем отечестве. Об этом позже Фонвизин написал в своих «Записках…»: «В походах в Германии и Франции наши молодые люди ознакомились с Европейской цивилизацией, которая произвела на них тем сильнейшее впечатление, что они могли сравнивать все виденное ими за границей с тем, что им на всяком шагу представлялось на родине; рабство огромного большинства Русских, жестокое обращение начальников с подчиненными, всякого рода злоупотребления власти, повсюду царствующий произвол – все это возмущало и приводило в негодование образованных Русских и их патриотическое чувство»9.

В «Записках…» автор разъяснял, что изменение образа мыслей Александра I, его отношение к предполагаемым ранее прогрессивным преобразованиям, учреждение военных поселений, предпочтение иностранцев перед своими подданными, т. е. русским народом, – все это разочаровывало русских патриотов и приводило в тайные политические общества, надо сказать, распространенные тогда в Европе.

В результате в 1822 году М.А. Фонвизин уволился из армии и отправился хозяйствовать в свое имение Крюково. Однако в Москве по делам тайного общества он тоже бывал часто. В это время «Союз благоденствия» уже четко определил свои намерения: «Не прибегая ни к каким насильственным мерам… действовать на Русское общество нравственными и научными средствами, по возможности искореняя невежество и злоупотребление убеждением и благими примерами, давая благое направление воспитанию юношества, стараться об уничтожении крепостного права и радушно содействовать Правительству в его благих намерениях»10. Однако «благие намерения» существенными не были, о крестьянской реформе много говорилось, но результатов не последовало, зато на столе Александра I появились доносы на членов общества. Состоялось «мнимое упразднение» «Союза Благоденствия»: «…членам его было предписано поступать осторожнее в самой пропаганде, избегать всякой переписки по делам Союза… и вообще стараться покрывать существование Союза непроницаемой тайной»11.

В начале 20-х годов Наталья Дмитриевна вела жизнь семейную, спокойную и размеренную. Родившийся через год после замужества сын требовал забот, но небольших, помощников было достаточно. Жизнь в имении Крюково была устоявшейся. Поездки с мужем в Москву, его встречи с различными людьми, какая-то деятельность мужа ее вовсе не занимали. У нее был свой круг родственников и знакомых. Она много читала, особенно любила литературу духовного содержания. Затем последовала вторая беременность, ожидание второго ребенка. Ей в это время шел всего двадцать первый год. Много позже, в 1853 году, Наталья Дмитриевна написала Ф.М. Достоевскому:

«Скажу вам, что для меня в жизни моей было одно время (это уже очень давно), время такого полного земного счастья, что оно мне наконец наскучило, уверяю вас, что говорю вам правду – до того наскучило, что всеми силами души моей и всеми желаниями сердца моего вызывала какую-нибудь перемену – хоть несколько боялась делать эти и другие предположения к изменению. Не правда ли, что это было не только глупо, но неблагодарно с моей стороны – мне было тогда 22 года от роду»12.

Она и не подозревала, что ее благополучная, спокойная, беззаботная, хорошо устроенная и налаженная жизнь вскоре может мгновенно закончиться, и не по ее воле.

Почти в таком же состоянии семейного благополучия, уверенности в том, что жизнь его складывается так, как ему хочется и удобно, находился в 1822–1825 годах и Михаил Александрович. Ему нравилась роль отца семейства, которую он до этого не испытывал. В ноябре 1825 года он написал жене, уехавшей на несколько дней в Москву, письмо:

«Митенька наш, слава богу, здоров, только по тебе тоскует и поплакивает – сегодня поутру принесли его ко мне на кровать, он тебя взыскался и плакал так, что насилу уняли… Прости,