Его версия дома - Хантер Грейвс

И эта сила была отлита в форму, от которой у меня предательски сжалось всё внутри.

Она была высокая. Самая высокая из всех, и в этом не было нескладности — только владение пространством. Не худощавая девчонка-подросток, как те, что сводили с ума Коула своим хрупким видом. Нет.

Это был воин.

Я позволил — нет, я не позволил, я был вынужден, я был прикован — скользнуть взглядом по ней. И с каждой деталью ненависть к себе нарастала, вставая комом в горле, потому что я не мог остановиться.

Крепкие, широкие плечи, на которых лежала некая тяжесть. Не изящный изгиб, а мощный каркас. Сильный, плотный торс, собранный в тугой узел мышц под мокрой майкой — не для красоты, а для удара, для прыжка, для того, чтобы выдерживать и давить. И бёдра… Боже, эти бёдра. Широкие, мощные, натренированные до состояния живой стали. Основание, из которого рождалась вся её разрушительная мощь. Это не было то, что воспевали в глупых журналах. Это была архитектура силы. Священная геометрия абсолютной, физической доминации.

И это… это сводило с ума. Потому что я, Кертис Ричардсон, который годами оттачивал в себе ледяное безразличие, который презирал слабость и превозносил контроль, смотрел на неё и видел не объект. Видел идеал. Извращённый, невозможный, порочный идеал всего, что я должен был презирать, но что теперь притягивало с силой гравитационной чёрной дыры.

Я ненавидел себя. Лютой, молчаливой ненавистью. За этот взгляд. За эту слабость. За то, что мой разум, заточенный под анализ угроз, теперь анализировал изгиб её позвоночника, когда она наклонялась, готовясь к приёму.

Но я не мог. Я просто, блять, не мог отвести глаз.

Потому что она была не просто девчонкой. Она была живым укором. Воплощением той самой, неукротимой и опасной жизни, которую я давно променял на долг в тени монстра. И теперь, увидев её, я уже не мог не видеть. И не мог забыть.

Единственное, что вырвало меня из этого парализующего созерцания — её же собственный, оглушительный, яростный мат. Она пропустила мяч. Идеальная машина дала сбой. И её тело, только что бывшее воплощением силы и контроля, внезапно обмякло, потеряв равновесие, и понеслось вниз, к жестокому полу.

Я не думал. Не анализировал. Не контролировал.

Мое тело — выдрессированное годами на реакцию, на спасение, на перехват — взвелось с места еще до того, как сознание отдало команду. Оно опередило меня, предав все принципы, всю осторожность, всю миссию.

Я рванулся вперед, рассекая пространство зала. Время сжалось в точку. Были только я, стремительное расстояние и она, падающая.

И вместо холодного дерева её тело — теплое, плотное, отдающееся глухим ударом — встретилось с моими руками. Мои пальцы впились в молодое тело, ощущая под ней жар, упругость мышц и быстрый ритм сердца. И её глаза… Они лишь на секунду задержались на мне. Распахнутые, изумлённо-зелёные, но без тени страха. Ни паники, ни благодарности. Только мгновенная, животная оценка ситуации. Она проморгала — длинными, каштановыми ресницами, с которых слетела капля пота — и в её взгляде прочёл лишь одно: «Почему ты здесь?»

— Ты… — начал я, но голос застрял где-то в груди.

Вес, что так приятно, так правильно давил на мои руки, исчез в ту же секунду. Она вывернулась ловким, резким движением, оттолкнувшись от меня, будто от неудобной помехи. Мои ладони повисли в воздухе, внезапно пустые, обманутые.

Я почувствовал себя браконьером, упустившим диковинную, огненную лису. Не добычей — силой природы, которую на миг удалось коснуться, но не удержать.

Она ничего не сказала. Ни слова. Просто сорвалась с места и побежала вновь на поле — не к стене, а обратно, в самый центр хаоса. Тренер что-то крикнула, но она уже ловила летящий мяч, её крик — «ДАВАЙ!» — снова разрезал воздух, стирая сам факт падения, стирая и меня.

Этого будто и не было. Ни падения, ни моих рук, её ловящих. Она вновь вцепилась в игру, вернула себе ту самую стальную концентрацию, и её взгляд больше не скользил в мою сторону ни на миг. Я стал для неё пустым местом.

Я опустил глаза и посмотрел на свои руки.

На ладони, что секунду назад держали её вес. На пальцы, что всё ещё чувствовали память о том жаре.

Не той сломанной, испуганной, что прячется в тени, за которой я был послан. А другой. Пламенной. Молодой. Яростной и цельной. Жизни, которая бьётся, кричит, падает и поднимается сама, не прося и не принимая помощи. Жизни, которая сжигает себя, чтобы светить.

И это прикосновение — мимолётное, нелепое, ненужное — обожгло меня. Потому что оно было настоящим. А всё остальное — долг, миссия, тёмные комнаты и шёпот в наушниках — вдруг показалось холодной, мёртвой бутафорией.

Я медленно сжал ладони в кулаки, пытаясь поймать и удержать это ускользающее ощущение. Но остался лишь солёный пот на коже да глухой гул в ушах — эхо от её крика, который уже принадлежал не мне, а игре.

Я коснулся жизни.

И теперь боялся, что это единственное, что будет иметь для меня значение

ГЛАВА 17. 101 РОЗА

Джессика

"У любого цветка... есть срок годности"

— Аноним.

— Эй, сучка, это че за нахер такое было? — голос Мии, полный дикого восторга, врезался в мою попытку прийти в себя. Тренировка закончилась, а щёки всё ещё горели. И не только от нагрузки.

— Ты о чём? — буркнула я, пряча лицо в полотенце. Сама знала, о чём. О его руках. О том, как он меня поймал, будто я была не человеком, а чем-то… лёгким и беспомощным. И как пахло его кожей вблизи — не парфюмом, а чем-то резким, мужским, опасным.

— О том, что тебя поймал безумно сексуальный незнакомец! — Мия взвизгнула, и я набросилась на неё, зажимая ей рот.

— Тихо ты! — прошипела я, чувствуя, как жар разливается по всей шее. — Он просто… стоял там. Никто его не звал.

— Стоял и ждал, когда ты красиво слетишь к нему в объятия? — она вырвалась, её глаза блестели от неподдельного веселья. — О, Джесс, да ты вся пылаешь!

— Да иди ты! — огрызнулась я, но голос прозвучал слабее, чем хотелось. Потому что часть моего мозга, та самая предательская часть, что зачитывалась по ночам дурацкими романами, уже рисовала абсурдные картинки.

Резкий свисток тренера спас меня от