Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

на него смотрели «отчасти как на курьозную зверушку». На одном из балов, который давал великий князь Александр Павлович, привлеченный «то ли идеями, которые развивались в его уме, то ли любопытством, которое вызывал столь особый предмет, то ли притягательным чувством новизны, а быть может, частично природной склонностью, а частично всем вместе взятым», великий князь внезапно открылся Строганову – рассказал о своих заветных идеях и политических симпатиях, «еще находившихся в самом зародыше и обладавших всем несовершенством, какое только может быть в голове 18-летнего юноши, который ни о чем еще не мыслит здраво». Вспоминая этот замечательный разговор, Строганов не мог его точно датировать – он пишет только, что примерно в это же время в Петербург приехал князь Адам Чарторыйский (возможно, разговор произошел летом 1795 года). И действительно, общее содержание разговора совпадает с первой беседой между великим князем и Чарторыйским: Александр и Строганову признался, что «восхищен Французской революцией и усилиями, которые предпринял народ, чтобы завоевать свою свободу»[138].

Любопытно, что Александр тогда же сказал Строганову, что ближайший к нему человек, который полностью разделяет его взгляды, – это его камердинер Гесслер (а мы помним, какую роль последний мог играть в организации «побега из дворца»!). Также они решили договориться об изобретении «тайных знаков», чтобы узнавать единомышленников – Строганов спустя десяток лет называет это полным вздором, но юношескую любовь Александра к «конспирации» здесь нельзя не отметить.

Вернувшись домой после бала, Строганов посвятил Новосильцева в тайну состоявшегося разговора, и они оба сразу заговорили о перспективах, открывающихся в будущем благодаря таким взглядам великого князя Александра, «о пользе, которую можно из них извлечь, и в то же время об опасностях, которые могут приключиться, если они останутся без удержу и без руководства». Таким образом, с самого начала новые друзья Александра, которые считали себя старше и опытнее, решили не оставлять его наедине со своими мыслями, а стараться направлять их ради блага всего отечества.

В конце царствования Екатерины II Строганов виделся и разговаривал с Александром от случая к случаю, впрочем, успев его посвятить в дружеские связи с Новосильцевым. Чарторыйский же в это время регулярно общался с великим князем и также обратил свое внимание на молодого Строганова и Новосильцева, бывая часто в роскошном дворце старшего графа Строганова в Петербурге, на углу Мойки и Невского проспекта, где находились уникальные коллекции живописи и прикладного искусства. Поэтому, когда Чарторыйский познакомился с кузенами поближе, то позволил себе поведать им о личных разговорах с Александром. «Они часто расспрашивали меня о великом князе. Я считал себя вправе, соблюдая некоторую осторожность, доверить им часть признаний, сделанных мне великим князем, а также и его благородные намерения. Они поняли чрезвычайно важное значение того, что я им сообщил»[139].

Так в 1796 году образовался «триумвират» друзей Александра, объединенный, по словам Строганова, «общностью наших мнений и совпадением целей, к которым мы стремились». Подчеркнем все-таки, что хотя их главным желанием было с позиции старших товарищей осуществлять мягкую опеку над Александром, чтобы направлять его «к общему благу», но именно Александру принадлежала инициатива в выборе членов кружка; именно он продемонстрировал тогда, что нуждается в таких друзьях.

Воцарение Павла I и последовавшие за этим резкие преобразования в государстве оказали на кружок электризующее воздействие. Вокруг себя друзья видели массовый ропот, порожденный теми переворотами в привычном укладе жизни, которые были вызваны распоряжениями нового императора. Воспитанные на идеях Просвещения, мыслящие в его категориях, они не просто сочли, что имеют дело в случае Павла с проявлениями тирании, но и допускали, что народ может выступить против нее. А ведь один из друзей был свидетелем начала Французской революции, а другой наблюдал мощь народной «борьбы против тирании» в Польше! В таком случае напрашивалась мысль, что и Павел I доведет страну до революции, в ходе которой народ сможет отстоять свои права на свободу – причем под восстанием народа подразумевался, естественно, не крестьянский бунт («пугачевщина»), а выступление широких слоев дворянства, армии, городского населения. Такому выступлению можно было бы даже и поспособствовать созданием оппозиционного духа в обществе.

Впрочем, Строганов признавал потом: «Мы были не в состоянии породить хоть сколько-нибудь значимую оппозицию, а самый дух правителя не позволял иметь никакую». Но о том, насколько антипавловские речи и разговоры о возможности революции были сильны в кружке «молодых друзей» Александра, свидетельствует случай в январе 1797 года, имевший затем весьма пагубные последствия. Строганов повстречал на Невском своего приятеля, драгунского подполковника П. Е. Батурина, и сразу же повел его к себе во дворец. Батурин, «воспламененный» несправедливостями, какие, по его мнению, несла павловская военная реформа, приехал в Петербург из Тульчина, где находилась штаб-квартира армии, во главе которой стоял генерал-фельдмаршал граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский. Император, узнав, что Батурин находится в отпуске без Высочайшего разрешения, повелел немедленно выслать его обратно, однако тому удалось пробыть в столице около 16 часов, большую часть из которых он провел в обществе Строганова и Новосильцева, которые «не стеснялись» при нем в выражениях и при прощании просили «изучать общественный дух» и оттуда узнать, «нет ли средства сделать что-нибудь», чтобы в корне изменить ситуацию[140].

Понятно, что все надежды на перемены и на лучшую Россию в будущем теперь могли связываться только с наследником престола, великим князем Александром Павловичем, и это было верно не только для его друзей, но и для более широких общественных кругов. Мог ли Александр стать знаменем революции, направленной против неограниченного произвола в стране? Друзья считали, что да – по крайней мере, Чарторыйский, наблюдая, как Александр в свойственной ему манере все время стремился подладиться под отца, делал ему внушения и наставлял вести себя более достойно в глазах окружающих, а также поощрять честных людей и своим поведением показывать, что великий князь не одобряет все, что происходит кругом.

Расчет дружеского «триумвирата» на то, что Александр сможет встать во главе перемен в стране, наталкивался, однако, на постоянно выражаемое тем нежелание вступать на престол, которое не изменилось с конца екатерининского царствования. «Идея великого князя всегда склонялась к некоей преувеличенной форме демократии, он попросту желал республику и никакого наследственного дворянства, ничего», – пишет Строганов. Как уже говорилось, коронация Павла I произвела на великого князя тягостное впечатление и заставляла думать, как же ее можно будет избежать в отношении самого себя. Из-за плотного контроля со стороны отца Александр отбросил прежние мысли о побеге, но у него рождается новый план: вместо восшествия на престол сразу же заявить о сложении с себя полномочий монарха и о переходе к республиканскому правлению. В Москве Александр обратился