Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

бульвар, почти в центр Лос-Анджелеса, где возвышался роскошный магазин с его башней – наша местная версия небоскреба «Крайслер»! Не столь высокая, не столь величественная; в общем, трудно было представить на ней Кинг-Конга, но для города, состоящего из одноэтажных фазенд, дощатых бунгало и лотков с фруктовыми соками в форме апельсинов, это был настоящий небоскреб – восемь этажей, ар-деко, геометрические линии, бетон и стекло.

Моей матери, по-видимому, понадобилось что-то, чего она не могла достать на студии, поэтому однажды утром она решила съездить в магазин Буллока и захватила меня с собой. Ехать самой ей пришлось потому, что в нашем доме она была единственным взрослым человеком, бегло говорившим по-английски. Ей это было не по душе. Я же была в восторге – впервые мы ехали не на студию, а куда-то еще. Телефонные столбы, бензоколонка, украшенная красными летящими лошадьми, коренастые пальмы, лотки с хот-догами в форме такс – Уилширский бульвар 1931 года не сильно отличался от нынешнего, разве что на месте маленьких домиков встали здания банков из черного стекла и теперь тут не всегда идеально чисто. В тот день жаркое солнце сияло на фоне голубого, как с открытки, неба. Я знала, что так не бывает, ведь приближалось Рождество, – значит, наверняка это очередное волшебство, и в него я легко могла поверить! Волшебство стало неотъемлемой частью моей новой жизни.

Швейцар, одетый в фирменные буллокские оттенки «беж и горький шоколад», провел нас через богато отделанные стеклянные двери. Гарри припарковал зеленый «роллс-ройс» прямо у магазина: улицы в те времена всегда пустовали. Сводчатый первый этаж напоминал французский собор, он вполне подошел бы для съемок «Горбуна из Нотр-Дама». Это было грандиозно.

А в самом центре стояла она – ГИГАНТСКАЯ рождественская елка. Я едва не опрокинулась на спину, пытаясь разглядеть серебряную звезду на верхушке. Но, что самое удивительное, елка была вся в снегу! Как это возможно? Снаружи – солнце, внутри – снег? Однако еще чудеснее было освещение. Не свечки, как у нас в Берлине, а электрические лампочки, и все голубые! Все гирлянды, все игрушки и все стеклянные шары – всё восхитительного небесно-голубого цвета! Я стояла как загипнотизированная. Не помню, что мы в тот день делали и куда ходили, я пребывала в своем сапфировом сне. Когда мы добрались до дома, я ни о чем другом не говорила.

Поскольку мы всегда соблюдали свои немецкие обычаи, настоящее празднование Рождества было в сочельник, вечером 24 декабря. 25 декабря мы только ели. Санта-Клаус никогда к нам в дом не приходил. Санта был для тех людей, «которые покупают идиотские поздравительные открытки». Так или иначе, моя мать никогда не любила оставаться в тени, особенно если дело касалось щедрости. За всю свою жизнь она ни разу не сделала анонимного подарка ни частному лицу, ни организации. Она считала благодарность слишком важным оружием, чтобы пренебрегать ею. В семье Дитрихов она, и никто другой, была дарителем. Даже в Германии я всегда знала, от кого получаю какой подарок и какая степень благодарности соответствует каждому из них. В это мое первое американское Рождество я была немного постарше, но правила действовали те же. Сперва нужно было терпеливо ждать в новом платье и туфельках перед закрытыми дверьми гостиной. Затем под граммофонные звуки «Тихой ночи» двери открывались, и внутри оказывалось маленькое зеленое деревце, озаряющее затемненную комнату своими крошечными свечками, и воздух пах хвоей и шоколадом. Именно эту первую минуту Рождества я любила больше всего – особую минуту встречи со сверкающим деревом, музыку и запах дома.

В тот год на мне было шелковое платье и белоснежные американские туфельки Mary Jane. Как только заиграла музыка, фон Штернберг и моя мать открыли тяжелые двойные двери, ведущие в нашу гостиную, и мир засверкал, заискрился голубым цветом: во всем своем шестиметровом великолепии там стояло то самое дерево из магазина! Не хватало только звоночков, издаваемых лифтами.

Моя мать была очень довольна своим сказочным сюрпризом. Все на студии прослышали о «голубой елке для Ребенка» и о том, как ей удалось перекупить ее у Буллока. Это действительно было похоже на сказку – мне так хотелось всем рассказать про свое дерево, но все уже о нем знали.

Чтобы снять рождественские фотографии при правильном освещении, со студии приехали плотники, распилили дерево на части, затем вновь собрали его в саду, где на жарком солнце от испарений белой краски меня затошнило, пока я позировала среди заново сколоченных вместе веток. В те дни еще не было цветной пленки, поэтому, когда я позеленела, а дерево пожелтело, как прогорклое масло, на фотографиях это не отразилось. Мне всегда хотелось показать их кому-нибудь еще помимо персонала. Это было великое голливудское дерево.

Париж, воскр., 14 февр. 1932

Муттиляйн,

Я так рад, что у тебя было приятное Рождество и что ты не очень страдала оттого, что меня с тобой не было. Я правильно сделал, что поехал к своим родителям. Они получили не самые дорогие подарки: я привез им то, что им действительно было нужно, – небольшое радио. Они в восторге.

Подарки тебе – конечно, дело другое: четыре браслета с бриллиантами! Ты мне обещала, что пришлешь их фотографии, я жду с нетерпением, очень любопытно увидеть их. Я не знал, что Джо заплатил и за кольцо с сапфиром.

Я также не знал, что у вас с ним были такие ужасные ссоры. Я знаю, он человек нелегкий, но со временем это должно пройти. Он тебя любит и мучает потому, что любит, потому, что чувствует себя рядом с тобой несколько беспомощным, и таким образом компенсирует свою слабость. Да, вот что я вспомнил: перед Рождеством я послал тебе фотографию, где мы втроем, это фото из какой-то газеты, один наш бухгалтер хотел бы получить на нем автографы – Твой и Кота, – и я попросил, чтобы ты отправила фото непосредственно ему. Он до сих пор не получил его, так подпиши и отправь! Сделай это, пожалуйста, ты же знаешь этот тип людей.

Надеюсь, тебе понравились шляпы и чулки, которые я тебе купил в Берлине. Не забывай обо мне.

Папи

«Шанхайский экспресс» вызвал шквал восторженных рецензий. Фон Штернберг уже написал следующий сценарий для моей матери. Он рассказал нам его сюжет. В этом фильме она должна была играть преданную мать, идеальную жертвенную жену, уличную проститутку, бойкую певичку в ночном клубе, элегантную содержанку, звезду кабаре – и вновь любимую, «лишь однажды неверную» жену. Мне показалось, что фон Штернберг