Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

Францисканцы — те на себя устрашающей «общественной нагрузки» принимать не стали, но все-таки и они довольно быстро перестали быть бедными братьями, странствующими с нищенской сумой или ютящимися в уединенных скитах. У них появились и великолепные, роскошные храмы, и богатые монастыри, и размеренная спокойная жизнь без экстатического горения. Хотя часть ордена все-таки очень болезненно, с явным протестом переживала это предательство первоначальных идеалов Христовой бедности, а в массах итальянского простонародья францисканские идеи бедности ненадолго породили не просто реформистские, а революционные движения — тут читатель наверняка вспомнит «Имя розы» Умберто Эко, где вокруг именно этих сюжетов повествование и строится.

Обратим внимание на важную вещь: главная питательная среда для всех этих разнородных явлений прежде всего среда городская. XII–XIII века — время экономического подъема, время роста и процветания городов. Но это также время, когда отношения власти светской и власти церковной заходят на новый виток конфликтности. Самый неслыханный результат этой обновившейся распри — «Авиньонское пленение» пап и последовавший великий раскол, который, как уже было сказано, страшно ударил и по мирским притязаниям римских понтификов, и вообще по престижу римской кафедры и римского священноначалия. На юге набожные католики Петрарка и Данте (не какие-нибудь там нищие отщепенцы, а благополучные и влиятельные интеллектуалы) не жалеют черных красок, сетуя на фатальное властолюбие пап и на вопиющую безнравственность их двора (причем в какой уже раз всплывает старинная финансово-материальная тематика — обличение корыстолюбия и святокупства). На севере, в Нидерландах и Германии, расцветает «Новое благочестие», Devotio moderna: влиятельнейшее движение, опять-таки мирянское по преимуществу, вовсе не рвущее с церковью как таковой, но все-таки очень показательно смещающее акцент с традиционной религиозности — наивной, пестрой, обрядовой — на личное духовное делание, внутреннее и сосредоточенное.

А еще севернее, за Ла-Маншем, в 1370-е (разгар Великой схизмы!) заявляет о себе Джон Уиклиф. Ученый священник, доктор богословия, решительно осуждает церковное богатство и, в частности, церковное землевладение — но не только. Пожалуй, это у Уиклифа впервые возникает в таком объеме и с такой законченностью «джентльменский набор» реформационных доктрин. Папа римский, ложно присвоивший себе звание наместника Христа, — антихрист, никакой верховной власти, ни светской, ни духовной, у него нет; учение о реальном присутствии Христа в Святых Дарах — вздор и суеверие; монашество — возмутительное злоупотребление; традиционное учение о таинствах вообще требует пересмотра, а уж представление об индульгенциях и подавно; читать и толковать Писание имеют право все миряне (а потому, естественно, нужен и перевод Библии на национальные языки, вот и сам Уиклиф перевел ее на английский). И ко всему этому прислушивались и горожане, и аристократы, и даже иные духовные лица. А папы находились в этот момент вовсе не в том положении, чтобы обрушиваться всем своим авторитетом на оксфордского еретика и вмешиваться в английские дела, требуя его казни. Конечно, Уиклифа осудили и порицали, но умер он в 1384 году своей смертью. Вдохновленное же его проповедью движение лоллардов оказалось достаточно долговечным, чтобы застать потрясения, случившиеся в британской церковной истории многим позже, в XVI столетии.

И вдобавок спровоцировало великую неурядицу в Центральной Европе. Вскоре после смерти Уиклифа, в 1390-е годы начинает в Праге свою проповедь церковного переустройства Ян Гус. Тезисам своего английского предтечи он следовал избирательно, некоторые из них даже осуждал (по крайней мере формально), но достаточно было его протеста против папской супрематии, против индульгенций, против платы за требы и имущественных прерогатив церкви. Как и Уиклиф, Гус нашел сочувственных слушателей в том числе и в среде влиятельных аристократов, с вожделением поглядывавших на епископские и монастырские имения. Как и в случае Уиклифа, судьба Гуса оказалась тесно связана с политическими конъюнктурами момента. Король Вацлав IV проповедника явно и неявно поддерживал, но его брат, император Сигизмунд, в изменившихся обстоятельствах вынужден был Гуса «сдать». Вселенский собор католической церкви, собравшийся в Констанце для того, чтобы покончить с Великой схизмой, осудил Гуса и приговорил его к смерти на костре.

Это произошло в 1415 году — но в результате император и церковь получили большое и кровавое вооруженное восстание, которое наводило страх не только на Богемию с Моравией, но и на сопредельные земли Германии, Австрии, Польши. И вместо довольно умеренных, как оказалось, постулатов Гуса выдвинуло программу куда более радикальную: реформа и демократизация богослужения, осуждение католических представлений о чистилище и Евхаристии, упразднение церковной иерархии, отказ от почитания икон и мощей. Против богемских еретиков потребовалось снарядить несколько крестовых походов, но притом, что характерно, замирению способствовали не столько карательные акции, сколько чувствительные и беспрецедентные уступки в адрес гуситов со стороны церкви — в частности, дозволение мирянам причащаться под двумя видами, не только хлебом, но и вином (та самая «чаша», требование которой превратилось в гуситский лозунг).

И даже после замирения вовсе искоренить гуситство тогда, в XV веке, оказалось невозможным — а вот небывало изнурительная борьба с ним и вынужденные уступки еще больше подорвали незыблемость католической ортодоксии, непререкаемость ее авторитета. Понадобилось совсем немного времени, несколько десятилетий, чтобы протест еще одного ученого проповедника — снова против проклятого церковного богатства, против растленной римской курии, против индульгенций и всего, что за ними стояло, — превратился в великий религиозный, политический и культурный переворот, изменивший лицо мировой истории.

Часть вторая. Как 500 лет Реформации сформировали современный мир

Реформация, вступившая уже во второе 500-летие своей истории, — не просто событие, которое радикально повлияло на конфессиональный расклад христианства и на демографию Европы, изрядно потрепанной религиозными войнами. Это еще и точка отсчета истории современного западного мира со всеми его бедами и успехами.

Бог весть почему, но нам нравится, когда исполинское, неповоротливое, тысячеглавое историческое дело можно вывести из маленького приватного поступка — или иногда даже не столько поступка, сколько реакции на обстоятельства, сдавившие одну-единственную человеческую личность. Стакан воды, опрокинутый герцогиней Мальборо на юбки королевы Анны, привел к окончанию войны за испанское наследство и к Утрехтскому миру, перекроившему карту двух континентов. Камиль Демулен, вскочив в гневе на столик парижского кафе, начал Великую французскую революцию.

Ну и вот еще из той же серии: 31 октября 1517 года августинский монах Мартин Лютер приколотил свои «95 тезисов» к храмовым дверям — и так, мол, началась Реформация. Тоже выглядит в духе «Всеобщей истории,