Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

наши мысли, – это тот лев, из которого сегодня мы видим лишь хвост, но не сомневаемся, что сам лев существует. Вероятно, этот лев столь огромен, что, подобно аллегории Эйнштейна, мы различаем в нем примерно столько же, сколько блоха, сидящая на нем. Но принципиально то, что этот объект един. А значит, мы вправе познавать его, рассматривая с разных сторон. Собственно, в этом и заключалась идея когнитивной революции прошлого века: мы можем реконструировать устройство нашего «Я», двигаясь к цели с разных сторон. Мы можем начать путь от биологии и нейрофизиологии, но если их конечными проявлениями становятся творчество, метафора и искусство, – то возможен и путь сверху: понять тайну мозга через то, как он создает смысл, форму и красоту.

Какой путь ближе к разгадке? Мы пока не знаем. Природа не оставила нам подстрочных примечаний к замыслу своего творения.

В этом отношении наш сегодняшний поиск похож на попытки понять великое произведение искусства, смысл которого нам не объяснил сам автор. Что скрывается, например, за одним из самых загадочных шедевров в истории искусства – Меланхолией Дюрера? Какой смысл несет каждый из множества ее символов? Почему среди ремесленных инструментов – идеально выточенный каменный шар, который явно не мог быть ими создан? Почему усеченный многогранник – магический кристалл – именно такой формы? Что значат пятна на его поверхности, напоминающие лунные? Кто звонит в колокол, веревка от которого уходит из поля зрения, – и по ком он звонит?

Что важнее – анализировать символы по отдельности или как единую структуру? Существуют ли в композиции смысловые уровни? Действительно ли в ней изображены три восходящих ступени человеческого познания? Если вторая ступень связана с цифрами и циркулем – числом и мерой – языком, на котором, как позже скажет Галилей, написана книга природы, – то, в чем заключается смысл третьей, восходящей выше? Какое знание открывается тем, кто поднимается за пределы измеримого – по лестнице, исчезающей вверх за границей гравюры?

Чья это фигура в центре гравюры – мужчины или женщины? И случайно ли, что мы затрудняемся ответить? Изобразил ли здесь Дюрер свое «Я» – и если да, как оно связано с остальными элементами композиции? Почему название размещено внутри пространства самой гравюры – почему это было ему так важно? Почему именно Melencolia? Что означает I в названии – намек на серию о трех формах меланхолии или указание на нечто иное?

И что вообще есть здесь меланхолия – лишь «разлитие черной желчи», известная с древности форма депрессии? Или же это совсем иное – печаль души, познавшей слишком многое, образ той цены, которую гений платит за знание, дарованное ему безграничной свободой его огромных крыльев? И, может, это творение Дюрера – символ того трагичного паттерна, который столь повторяемо сопровождает историю вершин человеческого познания?

Десятки и десятки вопросов, на которые великий мастер не оставил нам однозначных ответов.

Точно так же мы задаем сегодня десятки вопросов, вглядываясь в отражающий себя мозг:

– Подчиняется ли наше «Я» гармонии чисел или ошибкой Галилея было, исключив вначале этот мир из своего анализа, затем попытаться распространить язык математики и вычислений на всю природу в целом?

– Является ли мышление исключительным признаком нашего существования или ошибкой Декарта было не только разделить res cogitans и res extensa – разум и тело, но и cogito и sentio – мышление и чувства, исключив телесность и эмоции из определения «Я»?

– Где тогда провести границу сущности «Я»: ограничить ли его только мышлением или включить и чувствование; отнести ли его исключительно к коре головного мозга или признать роль подкорковых структур; считать ли его уделом лишь человека или и обширного мира животных?

– Кто из животных обладает собственным «Я», и как мы можем это определить – поставив перед ним зеркало или исследуя его мозг?

– Почему утрата мозжечка, содержащего 55–70 млрд нейронов, то есть свыше трех четвертей всех нейронов мозга, не влияет на сознание, тогда как повреждения коры с ее 14–16 млрд нейронов нарушают его, но лишь при обширных диффузных поражениях, а разрушение крошечного центромедиального ядра таламуса объемом менее 1 см3 и с числом нейронов менее 700 тыс., или парагигантоклеточной области ствола мозга объемом менее 2 мм3, полностью его лишает?

– Если сознание все же обитает в коре, то в какой именно ее части – в префронтальной коре, как считают одни, или в «горячей зоне» теменной области, как полагают другие? Или же любые поиски точного «адреса» сознания являются принципиально ошибочной постановкой вопроса?

– Как быть с нейроанатомической поддержкой высших ментальных функций у птиц, у которых кора отсутствует, и ее заменяет ядерный принцип интеграции? Или с радикально иной организацией нервной системы осьминога, о наличии у которого базового сознания все чаще заявляют исследователи?

– Почему активность одних нейронов связана с сознанием, а других – нет? Почему один и тот же нейрон может в один момент участвовать в формировании субъективного опыта, а в другой – выпадать из него? Почему активность нейронов множества сенсорных структур определяет содержание восприятия, но при этом сама не осознается?

– Когда впервые пробуждается сознание у ребенка? Около 18 месяцев – когда он начинает узнавать себя в зеркале? Или уже в 5 месяцев – когда, по данным некоторых исследований, в мозге младенца проявляются электрофизиологические корреляты сознательного узнавания? Или же – как полагают другие – еще раньше: к рождению или даже к 35-й неделе внутриутробного развития, когда в мозге созревают интегративные сети «малого мира»? Или, возможно, уже на 24-й неделе, когда формируются проводящие пути от таламуса к коре? Где пролегает эта граница – столь тонкая и малозаметная, и в то же время столь многое определяющая в нашем отношении к зарождающемуся новому «Я»?

– Почему, хотя на первые годы жизни – время освоения мира, языка и взаимодействия с другими – приходится ключевой этап становления нашего «Я», воспоминания о событиях этого периода, столь яркие в детстве, во взрослом возрасте у большинства из нас исчезают? Почему, однако, у некоторых людей они сохраняются? И действительно ли эти воспоминания пропадают – или лишь утрачивается осознанный доступ к ним, который, как показывают некоторые исследования, может быть восстановлен?

– Что происходит с памятью при болезни Альцгеймера, куда она «уходит»? И что лежит в основе феномена терминальной или парадоксальной ясности сознания, когда у людей с тяжелой деменцией, утративших способность помнить не только недавние события, но и свое прошлое, имя, возраст, узнавать близких, – на короткое время перед смертью вдруг возникает эпизод неожиданной ясности, при котором вся эта память возвращается? Где она была все это время?

– И