В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

на меня пулю истратит, все врага в расход введу. А сам умирать не согласен. Я тоже много ночей не спал. Меня тоже мысли разные одолевали. Но потом я твердо решил: еще поборемся, умирать, так в бою… Ни одна война без плена не обходилась. И плен — не позор, а несчастье. Я знаю, как попадали в плен врачи. Какой же это врач при отступлении бросит раненых? Не может честный врач побежать от раненых и спасать себя. Неужели наши советские власти будут всех нас, пленных, считать предателями? Нет, вы не правы. Это немцы так пытаются доказать пленным, чтобы сломить их волю и переманить к себе. Я не пойду к фашистам, меня не купишь за краюху хлеба. Работы от меня они не дождутся. Я верю, что потом, когда нас освободят или когда мы убежим из плена, с нами будут разбираться подробно, как следует. Вот вы не верите, что я работал учителем, ладно, дело ваше. Но в плену я знаю, что и как надо делать. Советую и вам быть ближе к людям и помогать несчастным. А если и мы голову опустим, то фашистам будет раздолье. Я сдаваться без борьбы не намерен.　

Мою речь Роман Петрович выслушал с вниманием. Потом мы часто, расставив фигуры на доске, не смотрели на них, а разговаривали на самые различные темы. Но больше всего о том, что видим каждый день, с чем поминутно встречаемся. Во время одной такой «игры» Роман Петрович схватил меня за руку, крепко сжал ее и воскликнул:　

— Спасибо, Сергей Александрович, вы сами того не подозреваете, как мне дорого ваше сочувствие. Вы мне вернули жизнь. Я этого никогда не забуду.　

Роман Петрович повеселел. Его стали часто видеть беседующим с больными и ранеными в палатах. Стал он выбирать себе и других друзей для откровенных разговоров. Он верно определял, с кем можно говорить, а с кем нельзя.　

Забегая вперед, я с удовольствием скажу, что потом, после войны, Песковский был освобожден из плена, работал по своей специальности в одном из наших армейских госпиталей, и работал самозабвенно, себя не жалел.　

Значит, не пропали даром наши разговоры за шахматной доской.　

За первую зиму в лагере умерло от голода, холода несколько десятков тысяч советских людей. Комендант лагеря, майор Кунц, приказал вывозить трупы только в голом виде, а обмундирование собирать. Очень холодная зима заставила пленных раздевать умерших, надевать на себя по две шинели, окутывать тряпьем голову и ноги. Конечно, все это обмундирование было страшно грязное, завшивленное и заражено многими бактериями. Через такое обмундирование распространялись болезни среди вновь поступающих людей. Дезинфекции ничего не подвергалось.　

Однако много шинелей и различного другого обмундирования не использовалось и складывалось про запас. В третьем бараке весь угол отвели для склада такого тряпья. Сюда каждый день приносили шинели, рваные гимнастерки, грязные тряпки. К месту, где лежало тряпье, подходить было нельзя. Там был опасный источник новых инфекций. Еще далеко от склада чувствовался резкий, тошнотворный трупный запах, а под ногами раздавался легкий хруст — это лопались вши, расползающиеся по всему помещению. Около сложенного обмундирования бросался в глаза серый толстый слой движущейся пыли. Слой пыли состоял тоже из вшей.　

Держать дальше грязное зараженное обмундирование было опасно для всех, кто жил в лагере. С наступлением весны хранение всей этой гнили могло принести новые несчастья для пленных. Надо было срочно уничтожить все, что набралось за зиму. Но «ученый» комендант Кунц разрешения на уничтожение негодного имущества не давал. Среди пленных врачей шли разговоры, что Кунц думает отправить все гнилье на фабрику утильсырья и переработать на бумагу. Другие предполагали, что все тряпье будет вывезено из лагеря, и им заразят новый район.　

В просьбе пленных врачей об уничтожении гнилого обмундирования комендант решительно отказал, указывая на особые распоряжения «высших инстанций».　

В июне 1942 года майор Кунц уехал в отпуск. Врачи В. Г. Попов и А. К. Головинский обратились с просьбой к немецкому врачу об уничтожении собранного гнилья. Воспользовавшись тем, что Лейпельт пришел для обхода госпиталя, они повели его в угол.　

— Что делать с гнилым обмундированием? — спросил Головинский. Старик сначала не понял, куда его привели. А потом замахал руками, попятился назад и дальше идти отказался. Что он кричал на своем языке, мы не поняли, но возмущением его решили воспользоваться по-своему.　

С утра на второй день в лагере запылали костры. Дым въедался в глаза, трудно даже было дышать. Крицкий и Ешкалов поторапливали людей, стремясь, пока немецкий врач не пришел в себя, очистить лагерь. Два дня горело тряпье. Так была проведена дезинфекция.　

Недели через две приехал «ученый» комендант и, не найдя на месте ворохов гнилого тряпья, долго ругался. Оказывается, он успел продать утильсырье одной немецкой фабрике. Сумел даже получить и прожить деньги. Ждал только попутных машин. Долго он разносил начальника полиции Макарова за «самоуправство». Как нам стало известно, у него был крупный разговор и со стариком Лейпельтом. Чем их разговоры кончились, мы не знали. Да нас это и не интересовало.　

Этот маленький, казалось бы, эпизод можно бы и не вспоминать, но он интересен в том отношении, что показывает: фашисты не брезговали положительно ничем, если можно было нажиться.　

СОВЕТСКИЕ САМОЛЕТЫ НАД ГОРОДОМ

Начиная с апреля 1942 года, главным образом ночью, над городом Рославлем стали часто появляться наши советские самолеты. Тогда с большой силой гремели зенитные орудия, светились со всех сторон прожекторы. Противовоздушная немецкая оборона в городе стояла значительная. Весь город, конечно, просыпался. Поднимался невозможный шум и в нашем лагере.　

Концлагерь военнопленных был расположен рядом с железнодорожной станцией. Немецкая пропаганда старалась внушить пленным, что советское правительство всех нас считает изменниками, что летчикам приказано разбомбить в первую очередь именно лагерь. Немецкие газеты взахлеб кричали, что если пленные возвращаются каким-либо образом в Советскую Россию, то их немедленно там расстреливают как изменников или, в лучшем случае, ссылают на каторгу.　

Нам понятна была цель фашистов. Они стремились восстановить пленных против Советской страны, настроить их против большевиков и заставить искать поддержку у немцев, а следовательно, фашисты рассчитывали, что такое обстоятельство заставит пленных работать, а может, даже и воевать против Советского государства.　

Наша группа хорошо понимала, что нужно противопоставить всему этому правду, разоблачить немецко-фашистскую пропаганду. Задача эта была не из легких.　

Немцы хорошо знали больное место пленных. Все находящиеся в концлагере тяжело и мучительно переживали факт своего пленения. И это не случайно. В истории нашего