В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

Кого расстреляли фашисты втот майский солнечный день? О некоторых из них нам удалось узнать кое-какие подробности.　

Леонид Богданов был рядовым бойцом. На грех, у него оказались хорошие сапоги, которые он не захотел добровольно отдать полицейскому. Тот обвинил его в принадлежности к славной семье политработников, и Леонид смело принял смерть.　

Михаил Шестаков, Василий Петраченко, Сергей Федосеенко и Алексей Цыганков доставлены из Мглинского района, где они жили в примаках и не успели убежать в лес. Когда началась проверка населения, они были доставлены местной полицией в лагерь. В сопроводительном письме указано коротко: пленные коммунисты. Их посадили в яму. Два дня держали там без воды и хлеба, и теперь Миллер отправил их на кладбище. О себе они ничего не говорили. Были ли они коммунистами или нет, установить так и не удалось. Но умерли они честно, не преклонив головы перед выродками рода человеческого.　

Алексей Бондарцев и Иван Семенов привезены из рабочей команды. Вся вина их заключалась в том, что Алексей поднял советскую листовку, прочитал сам и дал ее прочитать Ивану. Конвойный заметил крамолу и донес гестапо о таком «возмутительном» факте. Когда же рабочие возвратились в лагерь, Миллер обоих их посадил в яму. Несколько дней сидели Алексей и Иван, не получая ни пищи, ни воды, а теперь их вывели вместе со страшным обозом.　

У Алексея Минаева были темные волосы и карие глаза, на его несчастье, и нос у него был немного великоват. Офицер-расовед, осматривая выходящих на работу, обратил на него внимание и расстрелял как еврея.　

Следует сказать, что у немцев находились на службе специальные врачи-расоведы. В их задачу входило оберегать «чистоту арийской крови». Они вылавливали людей семитского происхождения и уничтожали их. Часто заходили такие врачи и в госпиталь. Их пристально-внимательный взгляд не предвещал ничего хорошего. Подтверждения они не требовали. Сами устанавливали принадлежность того или иного человека к той или иной национальности, и горе тому, кто попадался на глаза расоведу.　

Так истребляли пленных в лагере, одним из руководителей которого являлся заклятый враг советских людей, изверг и палач Курт Миллер, родом из Франкфурта-на-Майне.　

Мне очень хотелось записать все ужасы плена, а потом, если представится возможным, показать нашему потомству на примере Рославльского концлагеря истинное лицо немецкого фашизма. Показать на фактах, какими путями фашисты стремились к уничтожению советских людей.　

Мне хотелось завести дневник, куда можно было бы записывать некоторые факты, мысли, имена. Скоро к осуществлению своей мечты я и приступил. Павлов, выезжая за водой в город, достал мне общую тетрадь, а после еще одного рейса снабдил меня чернилами и ручкой с пером. Не прошло и месяца, как вся тетрадь заполнилась мрачными подробностями. Скоро ребята достали мне и другую тетрадь, она так же быстро была исписана.　

Некоторые товарищи знали о моих записях, да я и сам из такого факта не делал особого секрета перед своими друзьями. Я только старался не давать событиям своих оценок, не делать выводов, надеясь, что если даже мои записки и попадут в руки фашистов, то, не увидя слов «большевик», «фашист», они не заинтересуются ими.　

В марте 1942 года начальник полиции обнаружил, что один рабочий на кухне ведет какие-то записи. Он отобрал у рабочего эту тетрадь и передал ее Миллеру, в гестапо. Тот прочитал запись рабочего и возмутился. Миллер с Макаровым отправились на кухню. Расправа была короткой.　

Выстроили всю кухонную рабочую команду. Сразу же, с дневником в руке, в сопровождении полицейских, Миллер появился перед строем и спросил, потрясая тетрадкой:　

— Кто писал? Чья это тетрадь?　

— Я писал. Моя тетрадь, — отвечает один из рабочих и выходит из строя, ничего не подозревая.　

Гестаповец бросается на рабочего, как разъяренный тигр, и кричит:　

— Документы против нас собираешь! Я тебе покажу, писатель, — и тут же начинает его избивать плеткой. Рабочий упал. Фашист начинает бить его своим тяжелым кованым сапогом. А потом бросает плетку, вынимает пистолет, приставляет к затылку рабочего и стреляет. Несколько конвульсивных движений, и человек затихает. Строй рабочих не шевелится. Кругом, в отдалении, собралось много народу. А Миллер бегает около строя и плеткой, услужливо поданной ему полицейским, не разбирая, избивает рабочих, исступленно выкрикивая угрозы по адресу «агентов Коминтерна и большевиков».　

Ко мне прибегает взволнованный Павлов. Он ходил на кухню и случайно оказался свидетелем этой дикой расправы.　

— Где твои записки? Немедленно сожги их, — не может он успокоиться. — Только жечь.　

И когда он рассказал в чем дело, я понял. Мои записки могли явиться серьезным документальным материалом против всей фашистской системы.　

Весь фашистский режим, сами лагерные порядки, истребление десятков тысяч людей только за то, что они не хотят признавать фашизма, — все это обвиняло гитлеризм в жесточайшем преступлении против человечества. Ведь если бы люди всего мира знали о порядках в лагере, о зверском уничтожении людей, они никогда не простили бы этого немцам! Оказывается, среди фашистов встречались люди предусмотрительные. Они боялись обличительных документов, не хотели оставлять следов в истории, показывающих гитлеровцев без маски, без прикрас.　

Мне было жаль уничтожить свои записки. И я решил их спрятать. Успокоив Павлова, я завернул свои тетрадки в плотный машинный брезент, в погребе первого здания вырыл глубокую яму и с помощью Николая Флигинского зарыл их глубоко в землю, рассчитывая достать их когда-нибудь, если останусь жив.　

Зима 1941/42 года для гитлеровской армии была тяжелой. Под Москвой ее разгромили, а на других фронтах немцам так и не удалось перейти в наступление. Рабочие, возвращающиеся со станции, говорили об отправке на запад многочисленных эшелонов с ранеными и обмороженными немецкими солдатами.　

На Вяземском направлении немцы понесли большой урон во время рейда по их тылам конного корпуса Генерал-лейтенанта Белова. О действиях советской конницы в лагерь проникали замечательные рассказы. Многие лелеяли мечту, что Белов неожиданным ударом может захватить Рославль, а вместе с ним и наш лагерь. Мы понимали нереальность таких предположений, но где-то далеко-далеко в подсознании упорно росла и развивалась такая мысль и у меня, и у моих товарищей.　

О! Какое это было бы счастье!　

Рассказывали и о героических делах армии Генерал-лейтенанта Ефремова, действовавшей также в тылу у фашистов под Вязьмой и наносившей противнику удар за ударом.　

В головах наших людей возникали предприимчивые планы, один смелее другого: о массовом побеге, об освобождении лагеря, о захвате немецкой охраны. Но планы оставались только планами. У нас отсутствовала связь с городом, а