В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

Существенную помощь оказал нам переводчик Бифель. Если бы врачи попросили разрешения немецких властей на такую установку, вряд ли они бы его получили. Бифель так говорил: «Сделаем и скажем, а зачем сейчас об этом говорить». Но все же фашист Лейпельт узнал про оборудование дезкамеры и душевую установку. Он решил сам осмотреть, что там делается. Однако в комнату не зашел, постоял в дверях, посмотрел, подумал, но даже не произнес своего неизменного «гут» и, ничего не сказав, ушел. А потом военнопленным врачам досталось за инициативу. Разнес он и переводчика Бифеля. В планы немецкого командования не входило улучшать положение пленных. Вот ухудшить — за такую работу они взялись бы с удовольствием и даже поблагодарили бы тех, кто им в этом стал содействовать.　

Кое-какие изменения произошли и в Рославле. Как передавали рабочие, выходящие в город на работу, там восстановили кинотеатр. Война войной, а находились люди, которые посещали кино и смотрели немецкие фильмы.　

Но советский народ, как всегда, остался советским. Однажды в кинотеатр попала небольшая партия пленных, работающих на станции. В числе рабочих находился и Александр Бутенко. Бутенко пошел по нашему поручению в город, все связь с подпольем искал, и совсем неожиданно очутился в кинотеатре. Придя в лагерь, он рассказал:

— У немцев все наоборот. Сначала демонстрировали картину. Кадр мелькает за кадром. Все кого-то убивали, но он жив оставался и сам бегал за своими «убийцами» и тех тоже хотел убить. А потом показали киножурнал. Что ж! Давай и журнал, будем смотреть журнал, решили мы. Вот на экране показано небо, а вдали летят самолеты. Без надписи трудно понять, где и что происходит. Наконец, появилась надпись по-русски: «Немецкие самолеты бомбят Ленинград». В зале гробовая тишина. Все замерли. Потом показали следующий кадр. Опять небо и опять летят самолеты. Но самолетов летит уже явно больше. Снова появилась надпись: «Советские самолеты появились над Берлином». Мы не удержались. В зале раздались громкие и дружные аплодисменты. Все зрители забыли, где они находятся. Но фашисты сразу же им это напомнили. Демонстрацию журнала прекратили. Театр оцепили жандармы и полиция. Стали проверять документы, каждому зрителю отвешивали кому кулаком по шее, а кому и в ухо. Не пропустили никого. Попало и женщинам, и детям. Не забывай, где находишься!　

— А вам попало? — спросил Крицкий.　

— Нет. Нам повезло. Нас задержали в зале. Конвойные боялись, что мы разбежимся, но нас и не сразу вывели из театра. Правда, один жандарм придрался к нашему немцу, а тот сказал, что поведет нас в лагерь. Тем дело и кончилось. Но как хорошо аплодировали! — с восхищением добавил Александр.　

— А потом, — продолжал он, — когда мы двинулись к выходу, нам там рассказали, что на днях произошел и такой случай: картину демонстрировали только для гитлеровских офицеров. И вдруг в театре обнаружили листовки антифашистского содержания на немецком языке. Откуда? Пошли разговоры, что в зале находился партизан в форме немецкого офицера. Я спросил у женщины, которая нам это рассказала. «Что же, значит, партизаны есть в районе?» — «Конечно, есть», — говорит она. Но больше ничего не сказала, как мы ни приставали. Вероятно, боялась, народу много было рядом. Да и мы ей не знакомые.　

Когда Александр рассказывал нам такие случаи, у нас не оставалось сомнения: в городе работает подпольная группа. Но как с ней установить связь? А ведь　при ее помощи можно было бы освободить весь лагерь. Только бы нам помогли оружием. Нескольких автоматов да двух-трех гранат весной 1942 года было бы достаточно, и лагерь легко можно бы захватить в свои руки.　

Монов, Крицкий, Ешкалов, Тимофеев, Муковкин, Фоменко, Ершов и другие товарищи усиленно искали связи с подпольем, но все наши поиски пока были тщетны.　

В один солнечный майский день на работе к Алексею Монову, колхознику из Воскресенского района, Горьковской области, подошла женщина и протянула небольшую газетку. Монов, думая, что газета немецкая, равнодушно протянул руку и взял ее. Потом глянул и обмер. Оказалось, в руках у него газета Смоленского обкома ВКП(б). Кинулся искать женщину, а она уже за угол завернула. А тут охрана кричит, не отпускает. Прямо хоть плачь. Такой замечательный случай оказался упущенным!　

Газету Алексей принес мне. В ней была опубликована нота Наркома иностранных дел СССР ко всем государствам мира, где рассказывалось о зверствах фашистских властей в оккупированных областях, и, в частности, о зверствах по отношению к пленным. Трудно сказать, что мы чувствовали, когда читали о зверствах фашистских властей, читали то, что переживали сами каждый день. Одно лишь стало для нас понятным: наше правительство знает о нас и думает о нас. Там, на Большой земле, как обычно мы называли нашу страну по ту сторону фронта, знают и об условиях, в каких живут пленные. Слезы показались у многих из нас на глазах, а некоторые не удержались и плакали открыто, без стеснения.　

Небольшой номер подпольной газеты Смоленского обкома большевистской партии стал нам особенно дорог. О нем стало известно в других палатах, в лагере. Везде хотели слышать правдивое большевистское слово. И мы не скупились. Наши люди приходили из лагеря, переписывали отдельные места, а некоторые брали газету и читали ее вслух, когда поблизости не было полицейских. Из этого же номера мы узнали и о большом пожаре партизанской борьбы, который охватил Смоленскую область.　

НЕМЕЦ С ПОВОЛЖЬЯ

К весне 1942 года в лагере оставалось не более десяти тысяч человек из 100 тысяч, согнанных в лагерь осенью 1941 года.　

Трудно сказать, сколько пленных прошло через лагерь в тяжелую первую зиму. Лагерь был одним из крупных у немцев. Через него пересылали пленных из Смоленска, Брянска, Орла и многих других городов. Ясно только одно: через лагерь прошло несколько сот тысяч наших советских людей. Но не все они были угнаны на Запад. После освобождения Рославля Государственная комиссия установила, что около двухсот тридцати тысяч советских людей, замученных и расстрелянных фашистами, похоронено на рославльской земле.　

Наша деятельность осложнялась тем, что мы знали только свои открытых врагов — фашистов, полицейских, но не знали тех, кто по каким-либо причинам скрывал свое вражеское　нутро. Не знали мы и всех своих друзей. Значительная группа людей в лагере держала себя замкнуто.　

Вместе с немецким врачом в госпиталь ходил переводчик Вильгельм Теодорович Бифель. Некоторые пленные звали его по-своему — Василием Федоровичем. По происхождению он фольксдойч, из немцев Поволжья. Сравнительно молодой, лет 26–27, с