Поэзия. Все в одной книге - Александр Сергеевич Пушкин

ль Екатерина?Именинница ль она,Чудотворца-исполинаЧернобровая жена?Нет! Он с подданным мирится;Виноватому винуОтпуская, веселится;Кружку пенит с ним одну;И в чело его цалует,Светел сердцем и лицом;И прощенье торжествует,Как победу над врагом.Оттого то шум и кликиВ Питербурге городке,И пальба и гром музыкиИ эскадра на реке;Оттого то в час веселыйЧаша царская полна,И Нева пальбой тяжелойДалеко потрясена.

«О бедность! Затвердил я наконец…»

О бедность! Затвердил я наконецУрок твой горький! Чем я заслужилТвое гоненье, властелин враждебный,Довольства враг, суровый сна мутитель?..Что делал я, когда я был богат,О том упоминать я не намерен:В молчании добро должно твориться.Но нечего об этом толковать.Здесь пищу я найду для дум моих,Я чувствую, что не совсем погибЯ с участью моей.

Полководец

У русского царя в чертогах есть палата:Она не золотом, не бархатом богата;Не в ней алмаз венца хранится за стеклом:Но сверху до низу, во всю длину, кругом,Своею кистию свободной и широкойЕе разрисовал художник быстро окой.Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадон,Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен,Ни плясок, ни охот, – а всё плащи, да шпаги,Да лица, полные воинственной отваги.Толпою тесною художник поместилСюда начальников народных наших сил,Покрытых славою чудесного походаИ вечной памятью двенадцатого года.Нередко медленно меж ими я брожуИ на знакомые их образы гляжу,И, мнится, слышу их воинственные клики.Из них уж многих нет; другие, коих ликиЕще так молоды на ярком полотне,Уже состарелись и никнут в тишинеГлавою лавровой…Но в сей толпе суровойОдин меня влечет всех больше. С думой новойВсегда остановлюсь пред ним – и не свожуС него моих очей. Чем долее гляжу,Тем более томим я грустию тяжелой.Он писан во весь рост. Чело, как череп голый,Высоко лоснится, и, мнится, залеглаТам грусть великая. Кругом – густая мгла;За ним – военный стан. Спокойный и угрюмый,Он, кажется, глядит с презрительною думой.Свою ли точно мысль художник обнажил,Когда он таковым его изобразил,Или невольное то было вдохновенье, —Но Доу дал ему такое выраженье.О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой:Всё в жертву ты принес земле тебе чужой.Непроницаемый для взгляда черни дикой,В молчаньи шел один ты с мыслию великой,И в имени твоем звук чуждый не взлюбя,Своими криками преследуя тебя,Народ, таинственно спасаемый тобою,Ругался над твоей священной сединою.И тот, чей острый ум тебя и постигал,В угоду им тебя лукаво порицал…И долго, укреплен могущим убежденьем,Ты был неколебим пред общим заблужденьем;И на полу пути был должен наконецБезмолвно уступить и лавровый венец,И власть, и замысел, обдуманный глубоко, —И в полковых рядах сокрыться одиноко.Там, устарелый вождь! как ратник молодой,Свинца веселый свист заслышавший впервой,Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, —Вотще! —О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!Жрецы минутного, поклонники успеха!Как часто мимо вас проходит человек,Над кем ругается слепой и буйный век,Но чей высокий лик в грядущем поколеньеПоэта приведет в восторг и в умиленье!

«В Академии наук…»

В Академии наукЗаседает князь Дундук.Говорят, не подобаетДундуку такая честь;Почему ж он заседает?Потому что есть чем сесть.

Странник

IОднажды странствуя среди долины дикой,Незапно был объят я скорбию великойИ тяжким бременем подавлен и согбен,Как тот, кто на суде в убийстве уличен.Потупя голову, в тоске ломая руки,Я в воплях изливал души пронзенной мукиИ горько повторял, метаясь как больной:«Что делать буду я? Что станется со мной?»IIИ так я сетуя в свой дом пришел обратно.Уныние мое всем было непонятно.При детях и жене сначала я был тихИ мысли мрачные хотел таить от них;Но скорбь час от часу меня стесняла боле;И сердце наконец раскрыл я по неволе.«О горе, горе нам! Вы, дети, ты жена! —Сказал я, – ведайте; моя душа полнаТоской и ужасом, мучительное бремяТягчит меня. Идет! уж близко, близко время:Наш город пламени и ветрам обречен;Он в угли и золу вдруг будет обращенИ мы погибнем все, коль не успеем вскоре;Обресть убежище; а где? о горе, горе!»IIIМои домашние в смущение пришлиИ здравый ум во мне расстроенным почли.Но думали, что ночь и сна покой целебныйОхолодят во мне болезни жар враждебный.Я лег, но во всю ночь всё плакал и вздыхалИ ни на миг очей тяжелых не смыкал.Поутру я один сидел, оставя ложе.Они пришли ко мне; на их вопрос, я то же,Что прежде, говорил. Тут ближние мои,Не доверяя мне, за должное почлиПрибегнуть к строгости. Они с ожесточеньемМеня на правый путь и бранью и презреньемСтарались обратить. Но я, не внемля им,Всё плакал и вздыхал, унынием тесним.И наконец они от крика утомилисьИ от меня, махнув рукою, отступилисьКак от безумного, чья речь и дикий плачДокучны, и кому суровый нужен врач.IVПошел я вновь бродить – уныньем изнываяИ взоры вкруг себя со страхом обращая,Как узник, из тюрьмы замысливший побег,Иль путник, до дождя спешащий на ночлег.Духовный труженик – влача свою веригу,Я встретил юношу, читающего книгу.Он тихо поднял взор – и вопросил меня,О чем, бродя один, так горько плачу я?И я в ответ ему: «Познай мой жребий злобный:Я осужден на смерть и позван в суд загробный —И вот о чем крушусь; к суду я не готов,И смерть меня страшит».«Коль жребий твой таков, —Он возразил, – и ты так жалок в самом деле,Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?»И я: «Куда ж бежать? какой мне выбрать путь?»Тогда: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь», —Сказал мне юноша, даль указуя перстом.Я оком стал глядеть болезненно отверстым,Как от бельма врачом избавленный слепец.«Я вижу некий свет», – сказал я наконец.«Иди ж, – он продолжал; – держись сего ты света;Пусть будет он тебе единственная мета,Пока ты тесных врат спасенья не достиг,Ступай!» – И я бежать пустился в тот же миг.VПобег мой произвел в семье моей тревогу,И дети и жена кричали мне с порогу,Чтоб воротился я скорее. Крики ихНа площадь привлекли приятелей моих;Один бранил меня, другой моей супругеСоветы подавал, иной жалел о друге,Кто поносил меня, кто на смех подымал,Кто силой воротить соседям предлагал;Иные уж за мной гнались; но я тем болеСпешил перебежать городовое поле,Дабы скорей узреть – оставя те места,Спасенья верный путь и тесные врата.

«На это скажут мне с улыбкою неверной…»

На это скажут мне с улыбкою неверной:– Смотрите, вы поэт уклонный, лицемерный,Вы нас морочите – вам слава не нужна,Смешной и суетной вам кажется она:Зачем же пишете? – Я? для себя. – За что жеПечатаете вы? – Для денег. – Ах, мой боже!Как стыдно! – Почему ж?

Родриг

Чудный сон мне бог послал —С длинной белой бородоюВ белой ризе предо мноюСтарец некой предстоялИ меня благословлял.Он сказал мне: «Будь покоен,Скоро, скоро удостоенБудешь царствия небес.Скоро странствию земномуТвоему придет конец.Уж готовит ангел смертиДля тебя святой венец…Путник – ляжешь на ночлеге,В гавань, плаватель, войдешь.Бедный пахарь утомленный,Отрешишь волов от плугаНа последней борозде.Ныне грешник тот великой,О котором предвещаньеСлышал ты давно —Грешник жданныйНаконец к тебе приидетИсповедовать себя,И получит разрешенье,И заснешь ты вечным сном».Сон отрадный, благовещный —Сердце жадное не смеетИ поверить и не верить.Ах, ужели в самом делеБлизок я к моей кончине?И страшуся и надеюсь,Казни вечныя страшуся,Милосердия надеюсь:Успокой меня, творец.Но твоя да будет воля,Не моя. – Кто там идет?..

Туча

Последняя туча рассеянной бури!Одна ты