Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

подобного; в полдень отдыхает после сытного обеда, а вечером, когда булавочка заберется в голову, дворня в залу, певчие вперед, и Яшка или Ванька, подбоченясь, расстилаются вприсядку, между тем как дородная Груня плывет павою и пожимает атласистым плечиком, и хор ревет: «Ты тряхни бедрой, медведица![39]» и восхищенный барин велит подносить отличившимся по стакану домашней водки или браги. Барыни стыдились заниматься работами; выезжали не иначе как с большою свитою, рядились, танцевали важно менуэты, а под веселый час иногда, после ужина на именинном пиру, прекрасная пройдет и русскую, но тогда уж и старики закричат: «Камаринскую!»

Такова была жизнь помещиков, и так жил отец прекрасной Зенеиды Л…й, которая так безжалостно похитила Душеньку у бедного Якова. В одно утро, когда со смехом и шумом полдюжины барышень, здоровых и румяных, в сопровождении стольких же горничных вбежали по крутой и темной лестнице в антресоли, где были их комнаты, старушка, в темном шугае и подвязанная белым платком, с необыкновенно важною улыбкою встретила их на самом пороге. Это была няня, гувернантка, наставница, все что вам угодно; других гувернанток тогда не было.

– Полно, бегать, дитя! – сказала няня. – Смотри-ка, как разгорелась: словно маков цвет! Нет, что ли, дворни у батюшки? Али некого послать за земляникою? Смотри-ка, все чулки мокрые! Знать, в роще была!

– В роще, мамушка! Да ведь как весело! Мы бегали, бегали! Агашку в лужу столкнули! Такой смех! – отвечала высокая, стройная девушка лет шестнадцати, полная, как месяц на всходе.

– Полно, сударыня, стыдно. Девушка на возрасте, барышня! Уж женихи прививаются, а тебе все баловство на уме.

Девушка перевернулась на одной ноге, прыгнула, как козочка, и поминай как звали! Громкий смех ее раздавался уже в другой комнате. Подруги побежали за нею веселою гурьбою; одна мимоходом вешалась на шею няне, другая хлопала ее по плечу, третья обнимала, и все смеялись и кричали. Няня ворчала, хлопала руками по бедрам и ковыляла за резвушками.

– Да ты не уйдешь от меня, сударыня! Эй, дитя! Матушка изволила приказывать одеваться: гости будут.

– А мне какое дело!

– Слышишь, гости! Жених, сударыня, – прибавила она таинственно.

Девушка посмотрела на нее своими большими голубыми глазами, подруги окружили нянюшку. «Как жених? Какой? Откуда? Хорош ли?» Вопросам не было конца. Голубоокая красавица топала ногою и говорила одно: «Неправда, вздор».

– Будет тебе вздор! – говорила няня. – Вот как сама-то придет!

И в это самое время – вещь чрезвычайно редкая, потому что тогда маменьки не очень любили посещать детские, особенно комнаты взрослых дочерей, которые обыкновенно живали на антресолях, – вошла сама барыня, дородная и важная. Разговоры тотчас смолкли. Все встали как вкопанные, и красавица, потупя глаза и стараясь спрятать под платьем запачканные чулки, подошла к матери, ожидая объяснения этого необыкновенного посещения.

Боярыня посмотрела ласково на всех девушек, взяла за руку дочь и с важностию пошла в другую комнату, приказывая няне следовать за собою и затворить дверь. Что говорили они, неизвестно, но красавица к обеду нарядилась в широкий робронд и фижмы, на глазах ее видны были следы слез, но на них и тогда смотрели немного; а вечером священник обручил ее перед налоем золотым кольцом с Петром Васильевичем Л….

Жених ее был человек лет сорока пяти, занимал важную должность и был тогда уже генерал-комиссаром по морскому ведомству. Фамилия его гордилась свойством с знатнейшими домами, и потому он был в связи со всем, что было лучшего при дворе и в городе. Будучи вдов, он женился на Зенеиде более по фамильным связям, чем по любви, привез в Петербург молодую жену и жил барски, со всеми атрибутами тогдашнего дворянства: шутами, дворнею и хлебосольством, но не с домами, потому что был не из числа тех, которые опережают свой век. Различные обстоятельства долго препятствовали ему представить Зенеиду ко двору; в свете говорили, будто главною причиною тому была ревность, но как верить всему, что говорится в свете? Наконец воля императрицы положила конец препятствиям, и красавица явилась во всем блеске осьмнадцатой весны.

Мы не последуем за нею в шум света, на придворные балы, куда она явилась царицею, ни на праздники, которых была украшением; не станем подслушивать, что шептали о ней мужчины, что говорили дамы, как судили старые фрейлины. Нет, нет! Это было и будет всегда одинаково. Красавица об руку с пожилым мужем, веселая и полная жизни, всегда напомнит историю Марино Фальеро: посеет надежды п желания в сердца одних, досаду и зависть в других. Не нами так заведено; так было, я думаю, и при дворах Карибертов и Хильпериков, до времен Карла Великого, так будет, пока свет стоит. Была ли счастлива Зенеида, это знала, может быть, одна только Анна Гавриловна Ягушинская, с которою они были дружны с самого детства до житья ее девушки.

Императрица Анна Иоанновна редко оставляла Петербург, особливо в последние годы царствования своего; двор носил отпечаток уныния, которому невольно предавалась царица, но случилось как-то, что ей вздумалось переселиться на несколько дней в Петергофский дворец. Время стояло чудесное, и север, кажется, нарочно рядился в лучшие одежды, чтоб развеселить свою владычицу, Л…ы последовали за двором. В одно прекрасное утро небо было ясно и безоблачно; лучи солнца играли прекрасными радугами в блестящих брызгах, разливавших прохладу около высоко бьющих фонтанов; ветерок молчал, как бы не смея шелестом листов прервать гармонический шум скачущей по граниту волны. Императрица сидела в зале, против отворенных дверей балкона, с которого взор, пробегая широкую аллею, по каналу, над хрустальным сводом фонтанов, пересекающих один другого, останавливается на светлой полосе моря, блестящего золотою чешуею. По правую руку ее сидела задумчивая Анна, принцесса Брауншвейгская, и кроткий взор ее терялся в отдалении с выражением тайной грусти; по левую – супруга знаменитого Бирона. В самых дверях, несколько позади кресел императрицы, стояла Зенеида с молодою, прекрасною брюнеткою: это была Юлия Менгден, неразлучная и любимая спутница принцессы, разделявшая славу ее и бедственную участь. Внутри комнаты было несколько любимых шутов, но императрица была так занята разговором с старым Остерманом, что не обращала внимания ни на них, ни на дам, разговаривавших у балкона.

– Неужели он так хорош, как говорят о нем? – спрашивала Зенеида вполголоса. – Ведь вы его хорошо знаете, баронесса.

– Графа Левенвольда? Боже мой! Он также из Ливонии, как и мы; хотя имение его все около Дерпта, недалеко от Синолена, замка баронов Менгденов, где провела я детство, но он часто бывал в Риме. И потом я столько раз видела его здесь.

– Он не женат?

– Нет; он ездил в