Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

В эту минуту в залу вошел молодой человек, высокий, стройный, с одною из тех физиономий, которые привлекают на себя внимание между сотнями и забываются годами. Странное дело! Инстинкт молодого человека одержал в эту минуту верх над придворным – первый взор его упал на прекрасную чету, стоявшую у дверей балкона, но это было так мгновенно, что ускользнуло даже от внимания придворных и могло быть замечено только женским самолюбием, и одноземка, и любопытная красавица приписали каждая себе это нарушение почтения к государыне дерзкого, осмелившегося видеть других там, где была она; но которая из них была права, решить мог один граф Левенвольд, – так назвала прекрасная баронесса вошедшего, наклонясь к уху Зенеиды.

– Добро пожаловать, граф Карл Иванович, – сказала императрица, милостиво приветствуя графа. – Мы не хотели дождаться возвращения вашего в Петербург, чтоб видеть вас. Как оставили вы брата вашего? Надеюсь, что он здоров?

– И всегда, как и прежде, предан всею душою милостивой монархине своей, – отвечал граф, и глаза его выражали то пламенное усердие, которое отличало обоих братьев и было известно императрице, которая во всю жизнь помнила, что граф Рейнгольд известил ее первый о избрании ее на престол. Она была очень весела и долго шутила с графом.

– Мы без вас сделали важное приобретение, граф, – сказала она с улыбкою. – Петр Васильевич Л… привез к нам наконец молодую жену свою. Я хочу, чтоб вы познакомились с графом, моя любезная Зенеида Ивановна, – продолжала императрица, обращаясь к Зенеиде. – На первом бале вы составите прекрасную парочку.

Но Зенеида Ивановна не помнила уже сама себя. Яркий румянец покрыл ее щеки; долгий, внимательный взор графа слился с ее взором; сердце ее замерло; она не помнила, что отвечала императрице, но, казалось, ни она, ни Левенвольд не заметили ее смущения.

Таково было первое свидание Зенеиды с графом Левенвольдом; следствием его было… Но последуйте за много в комнату красавицы, и мы узнаем следствия.

Это было через шесть лет после описанной сцены; в доме Л…а шумно; в окнах огни; люди бегают как угорелые, звенят стаканы, и ходят кубки; гости сидят за столом с самого полудня: он празднует день рождения жены своей. Но где же она? Для чего не видно новорожденной? Для чего не идет она принимать шумные поздравления друзей – за чашей все друзья – и жаркие желания их за бокалом венгерского? Для чего окна угольной комнаты не блестят как прочие и один трепетный луч лампады бежит сквозь туманное стекло? Для чего в нем мелькает изредка одинокая тень, тогда как в других толпится, суетится народ, словно на рынке?

– Охти, горе! – говорит старая, знакомая нам мамушка, сидя в девичьей на теплой лежанке. – Ох, девыньки! Не спросту! Дитя такое было здоровое да румяное, а теперь, посмотри-ка, извелась в ниточку, моя ластынька!

– Какое у тебя там дитя, бабушка? – спросила горничная, мотая с ручника пряжу на тальку. – Семь, восемь, девять…

– Какое дитя, девынька? Прости господи! Я все дитей! Ну, барыня-то.

– Двенадцать, тринадцать, – продолжала горничная, считая нитки, – а ведь больно, пятнадцать, она прихворнула, семнадцать, бабушка? Восемнадцать.

– С глазу, девынька. А может, и напущено.

– Двадцать, – сказала горничная и начала завязывать пучок. – Как же это делают? – спросила она таинственно, садясь на печку подле старухи, и положила пряжу на колени.

– Ну так напущено; мало ли злых людей и в Питере? – сказала старуха с необыкновенною важностию, как будто бы она знала все тайны другого мира. – Может, на след, а может, и по ветру.

– Да как же это по ветру, бабушка? Вот так дунут, да и напустят.

– Ну да тебе это на что? Где тебе это знать, мало ли премудростей на белом свете? Знай себе свою пряжу. – Это была маленькая хитрость старушки, которая не знала, что отвечать.

– Да я не то, бабушка, а вот изволишь видеть: говорят, на Якова Кондратьева было так же напущено. Бывало, как он придет к Душеньке, встретишься с ним в сенях или в коридоре: «Здравствуй, мол, Яков Кондратьевич!» – «Здравствуй, Палаша!» Да и ущипнет тебя! Такой проказник! Ведь не то, чтобы оно что-нибудь такое другое, Агафья Матвеевна, а так, для шутки, – прибавила девушка, закрасневшись. – А вот уж в последнее время, перед несчастьем-то, придет, поклонишься, он и слова не молвит, словно не видит.

– Ну, что же? Может, загордился. Слышь, сам-то, шеф-то их, больно любил его; все-де хвалит да других им в глаза колет. Ан вот и попутал грех!

– Нет, бабушка; он, слышь, спознался с нечистым, наше место свято! Говорят, все ходит, бывало, по лесу, да к нему и выйдет из трущобы; слышь, по лесу идет, так с лесом равен; в траве – так в траве не видать! А денег, денег у него сколько! Все в трактире, бабушка, да с каким-то немцем. Так, слышь, деньгами и сорит. И ночью, слышь, постучится к нему, он и пойдет.

– Постой-кась, я посмотрю, что дитя-то, не заснуло ли? – И няня, скинув башмаки, на цыпочках, сгорбившись, подошла к двери и приложила ухо. – Нет, девынька! Все Фимка сказки сказывает. Видно, не спится! Взошел бы, да, может, забылась. Ведь больно ее схватило, лапыньку!

Но в самом ли деле была больна Зенеида? Конечно, еще со вчерашнего дня слегла она в постелю, не спала всю ночь и теперь приказала запереть дверь и не велела впускать к себе никого, даже и мужа. Он уже подходил к дверям, но сказали, что забылась. С нею только ее кормилица и Немая.

Зенеида сидит в больших, с высокою резною спинкою креслах; ножки ее, обутые в шитые золотом туфли, покоятся на мягкой подушке; голова обвязана тонким белым платком, из-под которого вырываются прелестные ненапудренные локоны и, обвившись около прекраснейшего личика во всей подсолнечной, путаются в белых, легких, как дым, ободках пудроманта; слабый свет лампады, скользя по позолоте тяжелой мебели, по овальным зеркалам в резных золоченых рамах и наполняя комнату таинственным полусветом, не может скрыть огня, блистающего в глазах больной, и яркого румянца на щеках ее. Движения ее беспокойны; она то приподнимает голову и будто бы прислушивается, то закидывает ее на подушку, положенную за спину. Кажется, горячка пожирает внутренность ее, но она прелестна в этом волнении, в этом беспокойстве. Трепетный свет лампады, то ярко разливаясь, то умирая, придает какую-то неосязаемость ее очаровательным формам; она кажется видением, явившимся по манию чародея, или прелестной тенью бесплотного мира. Все предметы, ее окружающие, способствуют очарованию, наполняя душу ожиданием чего-то необыкновенного, как в преддверии таинственно