Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

Солдатка осталась после мужа молода, продолжала старуха. Все тосковала да тосковала, вот он и начал к ней ходить. Возьмется огненным шаром из-за лесу, пролетит над деревнею и рассыплется над ее огородом. И с тех пор все пошло иначе: солдатка зажила славно, дом как полная чаша, рядится, убирается, кокошник не кокошник, сарафан не сарафан. Вот она родила дочь, но, видно, в изобличение ей бог дал ребенку такие огненные глаза, что как взглянет, так, кажется, искры и сыплются. Вся деревня заговорила о змее; солдатка не стала уж и на свет показываться; ни на посиделках, ни в хороводах – нигде ее не видно было. Она извелась, как былиночка, так сокрушил ее злодей, а была первая красавица на селе! В один вечер девчоночка прибегала к старосте и сказала, что мать ее умерла. Ее похоронили, но девочку никто не хотел призреть: все боялись взять в дом бесовское отродье. Она скиталась от окна к окну, большею частью жила на кладбище, почасту спала на завалине и питалась только тем, что добрые люди, сжалясь, бросят ей. Никто не знал, как и зовут ее, но она была крещена, что было видно по кресту, который у нее был зашит в мешочке и висел на шее. Все эти рассказы опечалили суеверного Якова, и вместе с тем таинственность их пленила его воображение. Самая опасность объявить себя покровителем ребенка, которого рождение было так странно, имела для него свою прелесть. Он решился утаить от своих слышанное и объявил отцу, что хочет оставить у себя безродное, богом данное дитя. Старикам не нравился приемыш, больной, худой и дрянной, но должно было уступить Якову.

Вскоре все переменилось: привольное житье, раздолье, ласки Якова переродили сиротку. Дрянное дитя превратилось в полную, свежую, румяную девочку; черные глаза ее зажглись, как две звезды; прекрасные ямочки поместились по обеим сторонам алого ротика; веселость оживила смуглое личико ее, и в непродолжительном времени сиротка сделалась любимицею всей семьи. Она резвилась и прыгала по избе, как молодой ягненок, рвала пряжу старушки, стаскивала на пол донце и ручник и поджигала кудель на гребне; или летом, взбираясь на деревья, как легкая векша, качалась на ветвях, бросая листьями в старушку, которая пахтала масло на завалине или собирала холст с луга. Старый Кондратий, смотря на шалости ее, смеялся от души и ободрял знаками. Авдотья сердилась, ворчала, а резвушка прыгала на землю, обвивалась около шеи ее полными ручонками, и мир заключался. Яков назвал ее Авдотьею, по имени матери, но простодушная нежность его, не справляясь ни с какими законами уменьшительных имен, переименовала ее Душенькою, и Душенька казалась ему таинственным существом – покровителем его семейства. Он с важностию кивал головою, когда мать говорила ему: «Ну, право, Яков, Душенька-то пришлась нам ко двору. Смотри-ка, как бог благословляет нас! В огороде, слава богу, и скотинушка-то, грех сказать! Все хорошо!»

Душенька сделалась обыкновенною собеседницею Якова; он выучился понимать немой язык ее, говорил с нею по целым часам и любил смотреть, как отражались в глазах ее все чувствования сердца его; жизнь его слилась с жизнию ее, и потому, когда он узнал, что прекрасная Зенеида имеет столь враждебные против него намерения и единственно для того приехала, чтоб посмотреть на прекрасную немую, о которой много наслышалась, он не мог представить себе, как будет ему разлучаться с Душенькою. Он смотрел на нее с горестью и думал: «Да как же это будет? Я приду домой, и никто не выбежит навстречу мне; в ясный вечер, когда буду сидеть на берегу реки и на душе сгрустнется так сладко, никто не приляжет ко мне на плечо, черные глаза не устремятся на меня, как бы желая вызнать мысль мою; в жаркий полдень никто не заснет, положа голову на мои колени; мне некому говорить о моих желаниях, о моих мечтах… глупых мечтах… Ей одной я смел говорить о них…» Он закрыл обеими руками рот, как бы опасаясь, чтоб нескромное слово не обличило мысли его.

Но делать было нечего. Воля старого Кондратия была свята, и потому на другое утро того дня, когда прекрасная Зенеида с графом Левенвольдом и прекрасною Ягушинскою, ее приятельницей, посетили хижину, Яков сам отвел свою милую Душеньку в каменный дом Л…а, где на крыльце в последний раз поцеловал плачущую девочку.

«Тяжел привычек сердца перелом», – сказал один из любезнейших поэтов наших[36]; может быть, легче отказаться от величайшего блага, бывшего давно единственною целию всех наших желаний, отказаться в самую минуту достижения, чем лишиться тихого счастия, которым наслаждались постепенно, почти не подозревая его существования. Первое забудется скорее, потому что не сделалось еще, как последнее, потребностию сердца, не вошло в привычку ему и не слилось с жизнию его так, что разрыв уничтожает самое бытие его.

2

В старые годы жизнь деревенских помещиков была не то, что нынче. Теперь молодой барин, женясь и порастратившись в столице и путешествиях, берется за ум, удаляется в деревню, делается агрономом, вводит пятипольное хозяйство, сеет клевер и рассчитывает каждую копейку. Он строит небольшой красивый домик, раскидывает английский сад по муравчатому лугу; в зале у него поставлена богатая рояль с партициями Россини и Мейербеера, по столам разбросаны журналы: лесной, земледельческий и проч.; папки с гравюрами, traité de l’économie politique или de la philosophie[37]; в соседнем кабинете огромная библиотека в готическом вкусе; две-три служанки во всем доме, считая тут и няньку, и ключницу, отличный повар, часто нанятой, и два-три служителя – вот весь верхний штат. На дворе все чисто; службы все с иголочки; в мастерских видите новые плуги, бороны, молотильни; со скотного двора приводят на цепи перед окна похвастаться перед редким гостем колмогорского огромного быка с кудрявым лбом и атласною шерстью. Все чисто, все блестит, как на английской ферме. Кухня не уступает голландской в чистоте; хозяин везде сам, все видит, всем занимается; мужик охает, но начинает видеть пользу улучшений. Есть и приказчик, и дворецкий, но хозяйский глаз и над ними; хозяйка в свою очередь также занята детьми, чистотою комнат, оранжереею, цветами. В доме не видно бронз, ни богатого фарфору, но изящество и вкус уборов, но лучшие вина на столе и лакомый обед напоминают избалованность петербургского денди и утонченную роскошь столицы, а цветы, эти безответные друзья печального затворника, обращают в рай светленький домик, в котором прихотливая рука хозяйки-затворницы собрала произведения всех стран и климатов.

Но в этих садах, в этом игрушке-домике пусто, тихо. Соседи проезжают мимо, выглядывая