Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

указ блаженной памяти государыни императрицы, чтобы отнюдь не позволять отшельникам жить по лесам в особых пустынях, двое из них скрылись неизвестно куда, а третий остался, и я еще помню его, пустынник Кассиан, вот как теперь гляжу. Теперь нет уже ни хижины, ни забора, но видны еще грядки и несколько плодовитых кустарников. Вот через несколько времени после того, как скрылись отшельники, как теперь помню, это было накануне Троицына дня, точно так. Мы убирали церковь березками да расстилали траву по полу; вот смотрим, батюшка, отец Макарий, идет – священник такой был строгий да осанистый, – а за ним монах, высокий, седой. Дьячков сын, мальчишка, постарше меня годками тремя, толкнул меня да и говорит: «Ведь это отшельник-то, что пропал!» Батюшка взглянул на нас так строго, что мы замолчали. Смотрим: монах поставил на столик киот, начал молиться в землю; батюшка окропил его святой водой и отнес в церковь; когда же он определился священником в наш погост, то перенес его сюда и велел поставить здесь, где вы теперь его видите. Вот все, что я знаю о нем.

– И вы никогда не слыхали от вашего батюшки или от священника, что это был за монах?

– Может быть, и слышал, но не упомню.

Не было надежды узнать ничего более; я подошел к киоту и начал его рассматривать. Дотронувшись до дна, мне показалось, что оно уступает давлению пальца. Я прижал сильнее, и дощечка, вероятно от времени сгнившая, выпала, и с нею сверток бумаги. Священники совершенно ничего не знали о нем; по долгом совещании они наконец решились позволить мне прочесть его. Между тем как мы думали, где сесть, черноглазая Малаша дергала дедушку за полу и шептала: «А форель-то, дедушка!» Священник вспомнил свое ласковое предложение, и на этот раз я не удовольствовался благодарностию. Мы пошли в дом священника, Малаша побежала вперед, и там, между тем как приготовляли форель, я прочел вслух записки отшельника.

– И вы сообщите их нам? – сказала Наталья Дмитриевна.

– Если прикажете. Мне жаль, что я не мог списать рукописи и должен буду прибегнуть к запискам, которые тогда же набросал из памяти, придав им форму обыкновенной повести.

Немая, или Записки отшельника

…Обо мне

И о судьбе моей жестокой

Ты, может быть, в родной стране

Слыхал не раз…

×××

Quand je te parlais pour

la’premiêre fois, tu vis cette croix

briller sur mon sein; c’est le seul

bien que possède Atalla… Reçois

donc de moi cet héritage, ô mon

frère! conservé le en mémoire de

mes malheurs.

Chateaubriand[34]

1

Около 1736 года левый берег Фонтанки, служивший тогда границею городу, был совсем почти не застроен. Огромные пустыри, редко даже обгороженные, несколько загородных домов, небольшие избушки бедных людей, инде остатки леса, пни срубленных деревьев, мелкий кустарник, болото, по которому по местам возвышались насыпи, служившие сообщением между рассеянными зданиями, – вот что представлялось взору там, где теперь в гранитных берегах пышно течет красивая река, отражая в светлых водах ряд великолепных каменных зданий. Недалеко от теперешнего Чернышева моста стоял небольшой красивый домик, примыкавший одною стороною к лесу, который в этом месте не был еще вырублен и, казалось, кудрявыми вершинами защищал смиренное жилище от резкого морского ветра. Домик был в один этаж, с высоким крытым крыльцом, черепичною кровлею и заваленною около стен; низменный частокол окружал чистый дворик и огород, и на воротах, по обоим углам крышки, красовались искусно вырезанные кораблики. Вправо от калитки три плакучие березы раскидывали гибкие ветви над зеленым лугом, по которому вилась светлою тесьмою узкая тропинка; несколько разостланных по мураве холстов возле самого забора служили белою каймою этому красивому ковру; маленькая семья желтобоких гусенят щипала траву под надзором и покровительством матери, которая посматривала вокруг с заботливостию, поднимая гордо белоснежную головку, или шипела, как змея, вытягивая шею, когда резвая черноглазая девочка в синем сарафане, с распущенною косою дразнила ее, разгоняя хлыстиком небольшое стадо. В самых воротах, настежь отворенных, что случалось чрезвычайно редко, опираясь на руку молодого человека очень привлекательной наружности, стояла молодая дама и с участием смотрела на эту простую и новую для нее картину. Одежда ее показывала женщину высшего сословия: богатое шитье украшало белую атласную юбку, чрезвычайно широкую, корсаж такой же материи плотно обхватывал тонкий стан, целое облако кружев, тонких, как паутина, обвивались около белой полной руки, которой не постыдился бы и греческий резец, густые локоны под легкой пудрою, как игривые волны тумана, окружали прелестное лицо, оживленное веселою и вместе несколько насмешливою улыбкою. Все в ней: и небрежное наклонение головы, и поступь, и взор – показывало изнеженность и своеволие; она, казалось, баловник судьбы, который играет жизнию, как розою, заботливой рукой мамушек лишенною шипов, и если б не пламенный взор, вырывающийся иногда из-под длинных ресниц, как искра скрытного огня, можно было бы подумать, что ей в жизни было знакомо одно беспечное веселье. Она посматривала вкось с лукавою улыбкою на другую даму, также богато одетую, которая стояла подле нее, бережно осматриваясь и, кажется, боясь, чтоб соседство бедной избушки не повредило блеску ее атласного платья и шитых золотом башмачков; на лице ее изображалось что-то вроде отвращения или тайного страха, как при виде предмета, прикосновение которого пробуждает в нас неприятное чувство, и это-то чувство, кажется, забавляло красавицу. И в самом деле, посещение бедной хижины знатными дамами в то время было такою редкостью, что одна странная прихоть женщины могла произвести подобное явление. Впрочем, надо сказать правду, своевольная красавица не решилась войти в избу: это слишком уже выходило бы из обычаев времени; она велела остановиться тяжелому рыдвану у ворот и вошла только на чистый зеленый двор, где нарочно, кажется, оставалась долее, чтоб забавляться смущением своей прекрасной черноглазой подруги. Товарищ ее, молодой человек в богатом военном наряде, статный и высокий, имел в осанке своей что-то величавое, легко воспламеняющее воображение женщины. В наряде его заметна была изысканность, показывающая несколько кокетства, которого не совсем чужды и мужчины. Несмотря в большие голубые глаза его, без ошибки можно было сказать, что мужество и великодушие были столько же свойственны благородному характеру его, как беспечность, любовь к наслаждениям и прекрасному полу. В приемах его была видна утонченная вежливость придворного и навык к гостиным; он был