Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

другой холм, покрытый зеленою озимью и также с деревенькою, рассеянною по вершине; по другую сторону реки, прямо против лощины, образованной отлогостями двух холмов, круто поднимался высокий берег, по которому раскидывал широкие тени свои старинный сад, богато убранный всеми пестрыми цветами осени; яркие лучи полдневного солнца играли на его разноцветной зелени. Мелкие кустарники разнообразными массами свешивались над рекою, которая текла внизу голубою лентою, вырываясь из-под мельничной плотины, служившей сообщением между деревнями и усадьбою. Из-за саду виднелся господский каменный дом с двумя флигелями и заколоченными наглухо окнами, обвалившийся, поросший травою по кровле, но еще сохранивший следы барской жизни прежних хозяев. Далее возвышались небольшие готические башенки старинной деревянной церкви и колокольни в виде осьмиугольной башни с чешуйчатым куполом. Этот вид пленил меня – я перешел плотину и по заросшим аллеям сада, покрытым мягким ковром опадающих листьев, вышел на широкую площадь, посереди которой возвышалась церковь, обнесенная каменною оградою с крытыми воротами в виде часовни. Без всякого сомнения можно было предположить, что не одно столетие видело ее крепкие сосновые стены. Я вошел в ограду и к удовольствию моему увидел пожилого человека, в котором по одежде легко узнал священника. Он шел ко мне навстречу и по просьбе моей согласился показать мне церковь. Это было древнее здание в виде совершенно неправильного многоугольника с маленькими неровными окнами, из которых одни еще сохранили остатки слюды, в других видны были железные решетки. Узкая галерея, до половины забранная тесом, окружала его со всех сторон, так что крыша, поддерживаемая столбиками, разделяющими каждое звено галереи, и примкнутая к главной стене, обрисовывала столь же неправильную угловатую линию, как и основание храма. Мы вошли. Темнота, царствовавшая во внутренности, мрачность стен, расписанных альфреско большими темными фигурами, почерневший иконостас с позолоченными столбиками, которые разделяли его от верху до низу на множество неравных прямоугольников, тяжелые резные царские врата грубой работы, задернутые малиновою завесою, два придела, совершенно отделенные от церкви и соединенные с нею только низенькими узкими дверями, которые, будучи отворены, казались входом в какие-то пещеры, – все это внушало невольный ужас. Я остановился: яркий луч солнца проходил в церковь в отворенную дверь правого придела, как таинственный луч небесного света сквозь мрачные своды пещеры молящегося отшельника. Я невольно подошел к клиросу. Подле самой двери большой черный киот с почерневшими от времени золотыми украшениями поразил взор мой. Я подошел ближе, чтоб рассмотреть его. Внутренность киота была обита черным бархатом, посередине был врезан небольшой золотой крест, на верхнем конце которого надето было кольцо того же металла с бирюзовым камнем; золотая, довольно тонкой работы цепь окружала его в два ряда. На нижней части киота, под стеклом находилась золотая резная надпись церковными буквами:

аΨНА ГДЪ.

Я спросил священника, что это значит.

– Не могу вам сказать, – отвечал он, – киот поставлен еще до меня.

– Не сомневаюсь, батюшка, но, может быть, вы слышали что-нибудь.

– Я как-то не любопытствовал.

– Не знает ли кто-нибудь из церковнослужителей или стариков деревенских? Да здесь, я думаю, есть и дворовые люди. Вероятно, это было поставлено здешними помещиками.

– Навряд ли сыщется кто-нибудь, кто мог бы вспомнить, когда принесен и кем поставлен киот; все так уже привыкли видеть его, что никому и не вздумалось, вероятно, спросить у стариков, которые могли бы это помнить. Мы живем здесь, как видите, – прибавил он, улыбаясь, – мало заботясь о том, что не имеет к нам прямого отношения. Впрочем, если вы так любопытны, то мы можем спросить тестя моего, на место которого я поступил сюда. Он живет с нами, очень уже слаб, но, может быть, и помнит еще что-нибудь… если вам угодно, я приведу его сюда.

Священник пошел, а я остался, спрашивая сам себя: как могло случиться, что человек столько не глупый, как казался мне, и, вероятно, учившийся в молодости, имел так мало любопытства, которое я всегда почитал признаком образованности? Так много значит для человека навык! Теряя с каждым днем привычку заниматься предметами отвлеченными, он заключается мало-помалу в тесном объеме мелочной жизненной деятельности и становится чужд всему, что не входит в круг его обыкновенных занятий; с каждым днем тускнеет умственный взор его, остающийся в праздности, и скоро он становится совершенно подобным тем, которые никогда ничего не знали дальше полосы земли, засеянной их руками.

Через несколько минут священник возвратился, ведя под руку старичка, белого как лунь, в темно-зеленом нанковом полукафтанье; остатки седых волос на затылке и висках были собраны в пучок и перевязаны снурком; он опирался на толстую желтую палку с вызолоченным набалдашником, подарок помещика, как узнал я после. Чугунный крест 12-го года на Владимирской ленте украшал грудь его. Наружность его дышала спокойствием безмятежной жизни и внушала невольное почтение. С ним пришла девочка, лет осьми, с большими черными глазами, румяная и жеманная, в большом желтом платке, который беспрестанно охорашивала, кажется, чтоб обратить на него мое внимание. Младший священник подал старику стул, обитый черною кожею; он сел на него, извиняясь слабостью ног, бог ведает отчего приключившейся, как говорил он; внучка, держась за полу его платья, стала подле него, смотря на меня своими быстрыми глазками.

– Вам угодно знать, каким образом достался этот киот в церковь нашу, – сказал он мне, после того как я подошел принять его благословение. – Вот изволите видеть: он привезен сюда не издалека – из села Ясок. Я был тогда еще мальчиком лет осьми или десяти, вот не больше Малаши; родитель мой был дьяконом, а я прислуживал в Ясецкой церкви, носил связи, подавал кадильницу и все, что следует для службы. Верстах в сорока отсюда в верховьях Шелони есть обширная дача села Ясок, которая снабжает всю безлесную часть уезда и топливом, и строевым лесом; тогда это был темный, непроходимый лес, деревья, как говорят у нас попросту, что шапка валится. Теперь он уже посмельчал, но все еще много хорошего лесу сплавляют каждую весну вниз по Шелони в Порхов. Там, в ближних дачах погоста Дегжо, протекает небольшая речка, Севера, в тех местах, откуда отцу Иакову присылают Ясецкие наши родственники такую вкусную ягоду морошку. Славная морошка! Не угодно ли будет откушать? Покорнейше просим! Сегодня утром отец Иаков, дай бог здоровье, завез ее нам, приехав из Ясок.

Я поблагодарил и просил продолжать.

– Там, в болотной глуши на самом берегу Северы, стояла пустынька, и народ много рассказывал о трех отшельниках, некогда в ней спасавшихся. Говорили, что они истинно святого жития; я еще чуть-чуть это помню. Вот как последовал