Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

снова в службу: полно же жить для себя, пора служить отечеству… Бал был прекрасный: дипломаты, знать, все было тут. По обыкновению, дом казался садом цветущей Греции, где между зеленью и цветами порхали нимфы, очаровательные, как пленительные мифы древних сказаний ее. Танцевали двенадцатую кадриль; веселье было во всем разгуле; все шумело, кипело, горело: и взоры красавиц, и желания, и надежды; по местам составляли вторую партию виста, начиналось тинтере, экарте. В дверях танцевального зала, прислонясь к стене и сложа на груди руки одна на другую, стоял знакомец Вельский в черном платье, всем чужой, в роли наблюдателя, с странным выражением во взоре. Как он попал сюда? Он и сам того не знал. Запискою Гутенгерца его просили приехать на бал. Уже две недели, как он видал Софью только сквозь двойной лорнет, сокращающий расстояние между кресел и первым ярусом лож, в окно кареты, мельком на Невском, набережной или в магазине, куда, как бабочка, влетала она в сопровождении отца или какой-нибудь тетушки княжны, живым каталогом родословных. Софья кивала Бельскому головкою с тем неподражаемым, необъяснимым взором, который посторонние принимают за взор светской приветливости, а любовник – за целый лексикон нежностей. Ему не хотелось явиться в свете, ему незнакомом, где он не у места, где он увидит Софью в блеске, напоминающем ему различие их состояний. Захочет ли она бросить этот фантасмагорический мир роскоши и блеска для мирной жизни, хотя бы и привольной, человека, которому положение его в свете назначило круг, не смежный с настоящим кругом Софьи? Он мог бы оставить этот круг, конечно, но тогда должно будет жить именьем жены… Студентская гордость юноши еще не стерлась в сердце его частым соприкосновением света и жизненных потребностей; немногие сохраняют на всю жизнь эту неугомонную подругу юности, но случается! Вельский еще не потерял ее; нет, он будет иметь довольство жизни, но им обязан будет единственно себе; еще мысль нравственного унижения не разучилась вызывать пламенную краску на лицо его; еще положительность не обняла всего бытия его; еще отвлеченные слова: благородство, честность, чистота души, великодушие – звучали громко в ушах его, были понятны ему в отвлеченном смысле, а не в приложении их к домашнему обиходу светского искателя. Так думал он, может быть, стоя в дверях залы, в которую привлекла его мысль: «Где же иначе увижу ее, узнаю наконец, чем должна кончиться эта тягостная жизнь, несносная сердцу любящему?» Но на бале место ли объяснений? Он видел Софью, летающую по зале в вихре вальса: как лебедь, любующийся стройными движениями своими в светлом зеркале пруда, она, едва касаясь земли, являлась в кадрили каким-то божеством, разделяющим забавы смертного; раза два встретясь с ним, она тихо пожала руку его; взор ее был тогда печально выразителен, но что хотел он сказать? «Позову ее на круг вальса», – решительно сказал Вельский, надевая белую перчатку. В это время оркестр повторял резвые такты вальса, но где она? Сердце его билось немного при мысли вальсировать в этой аристократической зале, не потому, чтобы он чувствовал себя недостойным попирать прах ее, нет, но потому, что внутреннее чувство говорило ему, что здесь достоинство его как человека не может быть оценено, что здесь является всякий в ливрее, данной обществом, а его не носила ярких цветов, господствовавших в кругу, где находился он. Скромное назначение, высоко возносившее его в хижине страждущего человечества, могло быть унижено здесь, где оно являлось, по мнению многих, только с клеймом наемника…

Тихий удар по плечу прервал размышление Вельского и заставил его оглянуться – это был Гутенгерц. Молча дал он ему знак рукою следовать за собою – они прошли, также молча, несколько ярко освещенных комнат; по мере удаления от центра веселия свет, звуки музыки, говор людской, шум бала – все слабело; не зная сам отчего, Вельский чувствовал, что сердце его билось. Куда ведут его? Он входит во внутренние комнаты особ, к которым еще недавно, месяц тому назад, имел свободный доступ и к которым ему не позволено теперь являться: его просили о том запискою милой руки. Зачем он на бале? Зачем в этом уединенном, темном кабинете, куда свет проникал только из другой комнаты сквозь легкую цветную кисею, натянутую по решетке готической двери, ведущей в другой кабинет? Отворить эту дверь?.. Он подходит, берется за ручку замка, но голоса останавливают его; он смотрит сквозь розовую ткань кисеи; он видит княгиню: в бальном платье она стояла посреди комнаты, держа в объятиях Софью, также богато одетую, с обнаженными плечами, по которым скользил бледный свет лампы, разлившей сквозь алебастр таинственный полусвет в комнате. Они обе плакали, но, казалось, то были слезы нежности, а не горести. Лицо Софьи представляло странную смесь чувствований; она была восхитительно хороша! Вельский не смел дышать. Княгиня говорила: «Так, Софья, бог наградит тебя за покорность; детская любовь никогда не остается без награды. Мечты останутся мечтами, милая, – прибавила она, улыбаясь с нежностью, – любовь, богатство, историческое имя графа вознаградят тебе утрату их». В эту минуту боковая дверь в комнату, где была Софья, отворилась, князь вошел в сопровождении молодого, незнакомого Вельскому человека с приятной наружностью, изнеженного баловня гостиных и будуаров. «Рекомендую вам сына, княгиня, – сказал князь, представляя незнакомого. – Граф, – продолжал он, взяв за руку Софью, – вот невеста ваша: вам приятнее будет слышать от нее самой ее согласие». И что же? О торжество детской покорности! С веселой улыбкою, несколько краснея, но с уверенностию светской девушки, Софья подала руку графу, которую он поцеловал с восторгом жениха… Вельский не слыхал ответа ее; в глазах его потемнело… Что-то холодное, падавшее ему в лицо, привело его в себя. Он стоял на тротуаре набережной Невы, там, где Фонтанка вытекает из нее, теперь окованная и неподвижная в гранитных берегах своих. Ни одна звезда не горела в небесах, свинцовым куполом нависших над столицею; все было тихо кругом его; редко проезжал запоздалый извозчик, насвистывая унылую песню; снег пудрил его бобровый воротник.

На другое утро, едва открыв глаза, он получил записку от приятеля своего.

«За большое удовольствие поставляю себе, Л. Д., известить вас, что начальство назначает вам место инспектора в…; конечно, полторы тысячи верст далеко; к тому же это не исполняет желания вашего служить в глазах начальства, но в ваши годы, подобный знак доверенности, и проч. и проч.».

– Кому обязан я этою милостью? – спросил Вельский своего приятеля, встретясь с ним при разъезде Большого театра.

– Вы родитесь в сорочках, милостивые государи, – отвечал тот. – За вас не так, как