Уральский следопыт, 1982-05 - Журнал «Уральский следопыт»

Приятель обошел эдак вокруг пня и ровно причесал старого – тот на глазах помолодел. Сборщик уже поднял потяжелевшую корзину, а тут будто кто поманил: мол. оглянись еще раз на пенек. Оборотился. И – верь не верь – прямо посреди пня" рыжим самородком кучерявятся опята! Вот так подарок за прическу! От самого Берендея – не иначе…

Про Берендеево царство, про его пеньки-стульца со скатертями-самобранками можно рассказывать долго – вечера не хватит. А если беседа и ночку прихватит, как не заглянуть в Осиновую падь – посмотреть: Берендей по ночи засвечивает фонарики на своих проспектах и глухих закоулочках. Смотри-ка – то тут, то там уже вспыхнули синеватым холодным жаром гнилые осиновые пни. Это для того, чтобы ночная живность, вышедшая из дому по своим неотложным делам, не сбилась с дороги.

Устыдила…

В одну из «тихих охот» на старых караканских вырубках я набрел на парочку опят-близнецов. Крупные коричневатые шляпки касались друг друга плотно, будто срослись, и были очень похожи на двускатную крышу домика на курьих ножках. Добрая находка! – вот мы ее в кузовок! Я уже взялся за нож, но тут из-под крыши наполовину высунулась маленькая серая ящерка. Скосив головку, она выжидающе уставилась на меня крохотным – с просяное зернышко – глазком, замерла. Только грудка выдавала: дернется раза два и замрет. Дернется и замрет. Ящерка дышала…

Я убрал нож. Серая шмыгнула назад. Н-да, ситуация… А грибки-то, грибки – так и просятся в корзину. Потоптавшись, я все же наклонился, осторожно сунул под шляпки нож. Ящерка выглянула опять, навела на меня свой просяной глазок. На этот раз почудился в нем укор. Тут, наконец, и дошло: ведь это сущий разбой – средь бела дня лезть в чужую квартиру, да еще с ножом! Такой большой, а обижаю малышку. И я засовестился, оставил ящеркин дом в покое. Эка нажива – два гриб-ка! Найду другие,…

Глухарь, который улетел

Тихо, едва не крадучись, продвигаюсь по извилистой дороге, сплошь усыпанной пестрыми палыми листьями. За плечом у меня ружье, в кармане – лицензия на глухаря. Где-то здесь, на этой заброшенной дороге, отшельником прохаживается бородатый краснобровый мошник. Еще до листопада я часто видел в песчаной колее крестики его следов и теперь с минуты на минуту ожидал встречи.

И вот, как ни готовился к ней, все же оторопел и зачарованно замер, когда за поворотом дороги в каких-то тридцати метрах увидел этого одинокого глухаря – матерого, в осанисто-горделивой позе. Я и не предполагал, как он может быть прекрасен и величав в своей тихой думной палате на богатом персидском ковре. По меньшей мере бестактным было нарушать и покой, и, должно быть, кручинную роздумь древнейшей редеющей птицы.

Все решали секунды, но я их упустил. Я-то ожидал, что глухарь заторопится, заполошно захлопает крыльями, а я в азарте приложусь – ба-бах! – и, сами понимаете, наповал. Позиция была верная. Но произошло иначе. Словно загипнотизированный, я лишь наблюдал, как глухарь сделал два-три тягучих, царственных шажка, как его с грохотом распахнутые крылья вдруг взвихрили разноцветные листья. Глухарь летел низко, и на всем пути до поворота дороги ему салютовали и прощально помахивали листья.

Вот и славно, что не смог я, не успел выстрелить. Ничего бы тогда не узрел. Ведь когда целишься, видишь только мишень, да и красота убитой птицы, что уголек, отнятый у костра, на глазах угасает. Да, не увидел бы я картины, которая до сих пор живым цветком стоит: тихая лесная дорога, а над нею – глухарь, поднявший пеструю метелицу листьев. Так они и летят, не опадая, в памяти.

«Счетовод»

Осторожно бреду на лыжах по густому высокому сосняку. Пройду шагов десять-двадцать и, опершись на шершавый неподатливый ствол, замираю, слушаю. Если хочешь что-то увидеть в лесу, да еще зимнем, иди не спеша, не ломись, а потом затаись в укромном месте и посматривай, прислушивайся. И вот я уже улавливаю какой-то шорох, слабый треск, щелчки, писк. Гадаю: кто? Вначале подумалось о стригущем сосновую хвою глухаре. Но нет: шорохи уж больно быстро перемещаются, они то уходят куда-то к самым макушкам деревьев, то объявляются внизу, возле комлей. Белка?

Оказалось – поползень! Серенький, росточком с мышку, долгоносик взбирался по стволу быстрыми короткими рывками, словно поддергивали его за ниточку. При этом поползень успевал заглянуть в каждую трещинку, иногда что-то клюнуть, отщипнуть пластинку коры. Вон уж куда забрался – к самой верхушке. И вдруг верхолаз оборвался! Недвижимый серый комочек падает вниз головой! У меня, признаться, даже екнуло в груди, но в метре от земли птичка как бы ожила, красиво вышла из пике, с ходу прилепилась к соседнему стволу. И снова – шурх-шурх – челноком по дереву…

По всему было видно – очень уж торопится поползень. Казалось, он что-то ищет и никак не может найти. Или кто-то дал торопыжке срочное задание – сосчитать дотемна все здешние сосны с их трещинками и сучками? Вот поползень и спешит, тревожно взглядывая на закат и потерянно попискивая.

Иногда, добравшись до середины ствола, он, должно бытй} сбивался со счета и возвращался назад, теперь уж вниз головой. Ну а этак хоть у кого поневоле закружится, завертится все перед глазами. Поползень и вовсе начинал путаться, метаться от ствола к стволу.

В такой спешке и случился с ним казус. Я и глазом не успел моргнуть, а поползень шлеп – на коричневое трико моих брюк – у самого колена! Висит на лапках и недоуменно смотрит – что за непонятное дерево? Оприходовать ли, нет ли? Взгляды наши встретились. Поползень сердито пискнул и перелетел на соседнюю сосну. В голосе явный упрек: что за шуточки, дядя? Ты без дела сосну подпираешь, а у меня работы невпроворот – успеть бы до захода солнца.

Вот такой он, поползень. С утра до ночи, как заве денный, трудится, хлопочет. Ничего он, конечно, не считает – корм насущный ищет. Да мало его, очень уж мало в зимнем лесу. И день ох как короток! Оттого и не знает ни минуты покоя поползень, шмыгает вверх-вниз по шершавым стволам, стирая на нет и без того куцый хвостик…

При случае поползню нужно помочь, подкормить его, если, положим, он прилетит из леса к вашему дому. Но такое случается редко. Худо ль, бедно – перебивается трудяга до весны в родном лесу, никогда не меняя его на чужие райские страны.

Право сильного